— И нашёл уже, — улыбнулся вдруг Олизар.
— Кто ж такая? Таська, что ли, пекарева?
Глаза Олизара заблестели хитро и весело.
— Нет. Я за себя госпожу Торвин возьму. Только она о том пока не знает. А я ещё о прошлый круг как её в первый раз у нас в лавке увидел, так сразу и решил: будет моя.
Тётка Хортя аж подскочила на месте.
— Ах ты негодник! Да я те…
— Мать, — негромко, но веско сказал Нечай. — Никшни. И вообще, пошла к печке, чтоб я здесь твоих воплей не слышал.
Тётка Хортя замолкла, опустила глаза и, словно вдруг уменьшившись в размерах, тихо удалилась в кухню. Едва за ней затворилась дверь, Нечай повернулся к сыну и, глядя ему прямо в глаза, очень спокойно произнёс:
— Даже думать о том не смей.
На следующее утро, явившись будить Венселя, Торвин, к своему великому удивлению, обнаружила перевязочную запертой изнутри. Постучав и не получив ответа, она подождала немного, потом просунула в зазор между дверью и косяком нож и поддела им щеколду. Перевязочная встретила её почти пещерной сыростью: камин явно с вечера никто не топил, а из плохо проконопаченного окна тянуло зябким холодом. Венсель был в своей каморке. Он лежал на койке, зарывшись в постель с головой, и то ли крепко спал, то ли делал вид, что спит.
«Ага, попался! — воскликнула Торвин, просовывая к нему под одеяло холоднючую жестяную кружку и прислоняя её донцем к тёплому животу спящего. — Подъём!» Вопреки её ожиданиям, Венсель не подскочил, ругаясь и вопя, а только буркнул что-то невнятное и ещё сильнее натянул одеяло на голову.
Одеяло Торвин тут же отобрала, но Венсель отвернулся, вздрогнул плечами и вжался лицом в матрас. Встревожившись, Торвин осторожно перевернула его на спину, пощупала лоб.
— Эй, Барышня, да ты не заболел ли? Вроде, жара нет. Вставай, пора в манеж!
— Зачем, Торвин? — спросил Венсель уныло, уставившись на неё тоскливыми красными глазами.
— Как зачем? Упражняться.
— Бесполезно. Что бы я не делал, всё равно так и останусь неуклюжей, хилой соплёй. Никакие упражнения не сделают из меня, к примеру, Твердислава.
— Глупости какие-то, — решительно заявила Торвин. — Где бы я сама нынче была, вздумай я рассуждать в подобном роде?
— Так то ты. Ты вон какая: сильная, смелая, всегда знаешь, как правильно поступить…
— Ничего подобного. Я, между прочим, отчаянно трушу, когда надо идти куда-нибудь на люди. Все парни как парни, девки как девки, а я… Парнем прикидываться глупо, а одеться в девичье с такой мордой — срам один.
— Ты неправа, — буркнул Венсель, снова утыкаясь носом в матрас. — На самом деле ты очень красивая. По-настоящему, а не как те дурочки, которые мажутся помадой и утягивают талии в корсет.
— Ты тоже можешь быть по-настоящему сильным. Начни с малого: пересиль себя. Вставай и пошли в манеж.
— Не хочу. Это ничего не даёт.
— Ну вот, опять за рыбу деньги! — фыркнула Торвин. — Хватит. Если не встанешь сей же миг, буду лечить. Ларсовыми способами.
Не уловив в том угрозы, Венсель продолжил лежать всё так же неподвижно. Торвин вышла ненадолго, вернулась с двумя ведёрками холодной воды и по очереди вылила их на своего непослушного ученика. Пару мгновений спустя дежурного по крепостице разбудил дикий топот. Кое-как разлепив глаза, он увидел бегущую по галерее мимо его поста Торвин. За ней следом мчался разъярённый мокрый Венсель, босиком и в одном исподнем. На ходу он ругался по-загридински, грозно размахивая пустым ведром. Дежурный проводил бегущих мутным взглядом, пожал плечами и поспешил опять погрузиться в сон. До подъёма оставалось ещё целых полсклянки.
Незаметно прошла седмица. Как-то у внутренних ворот крепостицы Венселя окликнули стражи с поста:
— Эй, Барышня! Тебе посылка.
Весьма удивлённый Венсель получил свёрток и обнаружил внутри новенькие сапоги. Справедливости ради надо сказать, что они были сильно лучше выданных ему кастеляном.
— Откуда это?
— Парень какой-то приковылял из посада и принёс. Здоровенный такой, но хромой. Сказал, целителю плата за работу.
Венсель со вздохом завернул сапоги обратно в рогожу, унёс в перевязочную и там подвесил за ушки над дверью ради красы и напоминания самому себе о вреде излишнего самомнения.
Миновало ещё несколько дней. Травню и Явору несказанно повезло: день их дежурства у ворот крепостицы выдался не по-хлябьи погожим. Тучи устали сыпать дождём, истончились и побелели, и между ними открылись яркие лоскуты синего неба. Можно было стоять на дворе без плаща, подставляя лица тёплому ветру, и мечтать о предстоящей увольнительной.
Вдруг в ворота забарабанили чьи-то кулаки. Травень выглянул в смотровое оконце. Снаружи стояла здоровенная тормальская баба в сером запоне и рогожном платке.