— Чем думаешь кормиться? Тоже шорку станешь тачать?
— Какое там. Я хоть и умею всё, что надо, а открыть мастерскую пока не могу. Денег нет на взнос в гильдию. Без него же — только в подмастерья.
— К кому пойдёшь?
— Ни к кому, — сказал Олизар гордо, и, поймав вопросительный взгляд Торвин, пояснил: — Я пока нашёл работу у вас, в крепостице. Поднакоплю монет, выкуплю бирку мастера, и тогда уж своё дело начну.
— А что за работа? — заинтересовался Венсель.
Олизар ответил уклончиво:
— Так, по мелочи. Да ты, господин лекарь, жуй капусту-то, жуй. Она вкусная, Рыська делала.
Окинув взглядом каморку, Торвин заметила и чистый рушничок на печном брусе, и толстый полосатый полавочник, и свежую латку у Олизаровой рубахи на локте…
— Значит, у тебя тут Рыська хозяйкой?
— Понемногу, набегами. Она хоть малая ещё, всего семь кругов, а умница, что девке положено — всё умеет.
— И отец не против?
— С чего бы? Я ведь ей брат. Опять же, зайдут ко мне друзья — сразу увидят: хорошая девка растёт. Глядишь, присмотрится кто.
— Не рано ей в невесты? — удивился Венсель.
— Пока, оно конечно, рано. Но сговорить-то уже можно, а кругов в пятнадцать и замуж отдать.
— Ну у вас и порядки…
— Правильные порядки, не то, что в вашей Загриде. Вот хоть твой мастер Итан — ну что за мужик? Седина в гриве, а он всё бобылём живёт. Ни кола, ни двора, и из хозяйства одна кошка. То ли дело Вожан!
— А что Вожан?
— Нормальный человек, справный, семейный.
Венсель чуть квасом не захлебнулся.
— Что? У этого кренделя ещё и жена имеется?
— Две. И деток четверо. И хозяйство за Оградой: козы, куры, репище, всё, что положено.
— Как же ты сам обходишься без стада коз и четверых детей? — не удержался от шпильки Венсель. Но Олизар даже не заметил насмешки в его словах и сказал вполне серьёзно:
— Пора бы. Мамка уж ругаться стала, что долго в парнях хожу. Но у нас с отцом ведь через то и вышла размолвка. Девка, которую я для себя присмотрел, ему не по нраву. Я сказал честью, что не отступлюсь, а он мне: иди, мол, тогда на свой собственный хутор, и там каких хочешь бабочек гоняй… Так что дай только срок, разживусь немного — и всё у меня будет: и жена, и куры, и козочки.
Выслушав его, Торвин кивнула уважительно, а Венсель уже в который раз вздохнул украдкой о том, каким беспомощным неудачником он выглядит по сравнению с надёжным и уверенным в себе Олизаром.
О драке в пивной взводный всё-таки прознал и виновных вычислил без труда: не так много в посаде поморийских девок, разгуливающих в мужских портах. Венселя же выдал шикарный свежий синяк на скуле. Высказавшись в том смысле, что труд облагораживает и способствует исправлению нравов, в наказание Велирад обоих отрядил на поварню.
Кашевар дядька Злотан усилению весьма обрадовался и немедленно закатил большую уборку. Целый день Торвин с Венселем без устали таскали воду, начищали котлы, драили полы и стены на поварне и в трапезной, скоблили засаленные столешницы и лавки… Торвин исполняла повинность терпеливо и старательно, с тем же невозмутимым достоинством, с каким обихаживала лошадей на конюшне или шла в патруль. Венсель же, осознав объем работ, быстро приуныл. К обеду он еле таскал ноги, возненавидел путь от поварни до колодца и клятвенно пообещал сам себе, что впредь будет водить девушек только в приличные места. Откуда таковые возьмутся в мизерном приграничном посаде, он предпочитал не задумываться.
После обеда дядька Злотан всучил своим помощникам полную бочку помоев и весело скомандовал:
— Голубочки, а ну слетайте-ка мне до поганого стока! Только чур: в галерее не плескать. Да на обратной дороге сполосните тару.
Поганый сток находился возле взводной портомойни. Она представляла собой клетушку в два поверха, с одной стороны от которой имелась площадка с колодцем, а с другой — жёлоб для слива грязной воды, ведущий прямиком на поганый двор. Вдоль нижнего, полуподвального поверха тянулось длинное корыто, в котором с десяток бедно одетых девчат и тёток изо дня в день за небольшую плату стирали всё собранное с крепостицы барахло.
Работа это была тяжёлая, брались за неё только от самой вопиющей нужды. Следовало сперва притащить из жилых галерей корзины с грязным, затем натаскать воды из колодца, а после долго оттирать в щёлоке заношенные рубахи и порты. Хорошо хоть, грязная вода сама утекала в сток, если открыть заслонку в конце корыта. Постиранное полоскали, отжимали в станке и развешивали сушиться уже в верхнем поверхе, пустом и с большими окнами. Рубахи после отглаживали рубелем на скалках.
Торвин не любила бывать в этом безрадостном углу. Слишком свежи были у неё в памяти Велирадовы рассуждения о том, что место девки — на портомойне, с вальком в руках, а не в строю, при оружии. Поэтому она, остановившись у чёрного входа на поварню, сказала Венселю: