— Сгоняй до колодца сам? Я тебя тут подожду.
Венсель пошёл было вдоль портомойни к колодцу, но подозрительно быстро вернулся, без бочки и с каким-то странноватым выражением на лице.
— Торвин, — сказал он загадочно, — пойдём со мной, покажу кое-что.
— Да ну тебя! Лишь бы бочку самому не мыть…
— Ну Торвин! Пойдём-пойдём, не пожалеешь.
Хмуро глянув на Венселя, Торвин вдруг поняла, что тот с трудом сдерживает смех.
— Ну пошли. Что ещё там за забавы?
Венсель подвёл её к стене портомойни и присел на корточки возле узкого окошка, через которое в нижний поверх скудно сочился свет.
Внутри, и впрямь, творилось что-то небывалое. Над корытом привычно склонились девять согнутых спин, девять девичьих голов в простых платках. А десятая… Десятым был Олизар! Стоять внаклонку он не мог, и потому стирал, устроившись перед корытом на коленях. За работой он рассказывал что-то занятное, от чего девки вокруг него то и дело принимались хихикать и плескать в его сторону водой, и было видно, что внизу нынче идёт веселье не хуже, чем на иной вечёрке.
Достирав своё и поднявшись в полный рост, Олизар позвал:
— А ну, девоньки, кому бельё отжать? Тащи к станку, проверну всем! А ты, Чинка, отворяй пока заслонку, спускай воду. Как отожму, пойду чистую из колодца доставать. Чтоб все уже там стояли, с вёдрами!
— Видишь, какая у нас в крепостице знатная портомойка завелась? — сказал Венсель, явно забавляясь происходящим. — В казарме узнают — от ухажёров не будет отбою.
— Ну и чего ты ржёшь? — строго одёрнула его Торвин. — Работает человек — и ладно. Девкам заодно облегчение. И знаешь, что я тебе скажу? Ляпнешь кому-нибудь об этом в казарме — дам в лоб.
— Ты чего? — Венсель удивлённо захлопал ресницами.
— А то самое. Олизар потому и не стал нам говорить, где зарабатывает: не уверен был, что у нас с тобой хватит ума не зубоскалить.
Позже Торвин пожалела, что разговаривала с Венселем так резко. Едва ли тот, узнав Олизарову тайну, стал бы при всех потешался на его счёт. Но больше они об этом не заговаривали, а когда вернулись на поварню, получили от Злотана разнос за долгое отсуствие и были отправлены работать порознь.
Торвин приставили вымешивать тесто, а Венсель получил в руки колун и был отправлен к дровнице. «Наоборот было б больше толку», — подумала тогда Торвин, с отвращением глядя в хлебную квашню.
Дядька Злотан осознал свой промах довольно скоро. Выглянув в окошко и полюбовавшись немного на опасные манёвры Венселя с колуном, он крикнул:
— Барышня! Иди-ка ты лучше сюда, репу чистить. Дровишки мне после Олизар наколет, у него ловчее получается.
К ужину Венсель не пришёл в трапезную. Торвин сунулась было искать его в перевязочной, но там оказалось пусто. Дежурный на вопрос Торвин о целителе только плечами пожал:
— Ушёл куда-то сразу после вечернего построения. Вызвать?
— Не надо, — ответила Торвин. — Мне не к спеху.
Но почему-то ей стало немного досадно, что Венсель исчез вот так, не предупредив её и не позвав с собой.
На следующий вечер Торвин получила неожиданное приглашение прогуляться после службы в посад. Но не от Венселя, который снова загадочно исчез, а от Олизара. И пригласил он её в «Старого Козла».
Кабачок этот на поверку оказался весьма неплохим заведением. Как только завсегдатаи уяснили, что Торвин знакома с Олизаром, косые взгляды мгновенно прекратились, с ней начали приветливо здороваться и даже порывались угощать по-тормальски, предлагая хлебнуть из общей кружки. Торвин не соглашалась, и это, как ни странно, добавило ей уважения со стороны местных парней.
Именно от Олизара Торвин позже узнала, где носит Венселя по вечерам. Оказалось, тот вдруг придумал, как построить в портомойне жёлоб, по которому вода из колодца текла бы сразу в корыто, без необходимости вытаскивать тяжёлые вёдра на поверхность, а потом нести их в полуподвал. Велирад нашёл его мысль здравой, тем более что для её исполнения не требовалось даже магии, только хороший каменщик и пара землекопов. Так что теперь Венсель днём то и дело забегал к колодцу, доводя до белого каления мастеров и мешая работать портомойкам, а вечером зачем-то приходил сидеть у колодезного оголовка в одиночестве, тишине и темноте. «Ворожит, не иначе, — говорил Олизар, чуть насмешливо щуря глаз. — А зачем — кто ж его знает… По мне так всё это блажь. Тётка с коромыслом завсегда надёжнее любого водопровода».