— Не нужно калечить моих подчинённых, — спокойно сказал Итан. — Пары пощёчин было бы вполне достаточно.
В тот же день Торвин с позволения мастера Итана уехала из лазарета. Она была так зла на Венселя за его возмутительную выходку, что даже не попрощалась с ним, хоть он и бродил вокруг, бросая на неё жалобные взгляды. Однако путь до Рискайского посада был неблизкий, а ровная рысь коня успокаивала и настраивала на разумный лад. В свою крепостицу Торвин вернулась уже вполне остывшей. Теперь ей казалось, что зря она так вспылила, ведь обижаться на дураков — глупо и недостойно воина. Кроме того, Венсель сделал своё дело на совесть, нога не болела вовсе. «Пожалуй, надо будет при встрече его поблагодарить, — думала Торвин, стучась в ворота. — И извиниться за утреннее». Но спокойствия и благоразумия её хватило ровно до той поры, пока она не увидела в смотровом окошке удивлённые глаза Чирка.
— Чего пялишься? — строго спросила она.
— Так, ничего. Эй, Травень, глянь сюда!
Травень обернулся — и присвистнул удивлённо. А потом сказал:
— Ого. Венсель крут.
— Да что такое? — рыкнула на постовых Торвин, начиная снова помаленьку закипать.
— Ничего-ничего. Заезжай, не стой в воротах…
Дневалил на конюшне Вольх. Он, в отличие от Травня с Чирком, не стал нахально пялить глаза, но тоже покосился на Торвин с непривычным интересом.
— Да в самом деле, что не так-то? — притопнула на него Торвин, теряя остатки терпения.
— Всё так, — ответил Вольх и с улыбкой протянул ей свой кинжал с широким лезвием. Торвин посмотрела непонимающе. Проворчав себе под нос что-то о бабьей тупости, Вольх поднёс прекрасно отполированную поверхность клинка к её глазам.
Рубец, так давно портивший её лицо, исчез без следа. Это было, конечно, приятно, но для самой Торвин не стало желанным подарком. Слишком долго она носила на щеке метку давней беды, слишком редко заглядывала в зеркала. Зато избавившись от уродства, она с некоторой грустью отметила, как внезапно переменилось отношение к ней со стороны парней. Ей вдруг начали уступать место в трапезной, завели обычай придерживать дверь конюшни перед её конём, наперебой приглашали на посиделки, предлагали помочь поднять седло на вешала… Те же самые ребята, которые ещё недавно позволяли себе при ней отпустить солёное словцо и даже удивились бы, вздумай кто их одёрнуть («А что такого? Это ведь Торвин, свой парень!»), внезапно вспомнили о приличиях в речи («Думай, что говоришь, среди нас девушка!»). А хуже всего было то, что любые разговоры в её присутствии теперь замирали. Почему-то парни вдруг вообразили, что при Торвин следует вести беседы только на пристойные темы. Обсуждать меж собой коней, самобульку, драки с голодранцами из Торма и задницы портомоек? Упаси Маэль, это ж всё не для девичьих ушей. А о чём можно? Да Ящер знает...
Один только Олизар ничуть не изменился. По-прежнему он старательно скрывал, что работает во взводной портомойне, и всё так же два раза в седмицу, нарядившись в чистую рубаху, приходил вечером звать Торвин в кабачок. И в разговорах с ним ничего не изменилось, всё так же они вместе обсуждали посадские новости и забавлялись, придумывая, как лучше обустроить его будущую мастерскую.
Однажды, сидя с ним в «Старом Козле», Торвин в сердцах пожаловалась:
— Как же мне надоело терпеть это враньё! Ведь внутри я всё та же, ничуть не переменилась! Обидно, что женщин ценят столь невысоко. К мужчине относятся так, как заслуживают его смелость, ум и сноровка, в женщине же видят лишь гладкость лица. Сегодня я кажусь красивой, а завтра получу увечье или просто состарюсь. Что тогда?
Олизар, улыбнувшись, накрыл её руку своей крепкой мозолистой лапищей и сказал в ответ:
— Охота тебе переживать из-за всякого дурачья? Хоть дёгтем вымажись — это ж всё едино будешь ты. А кому того мало, пусть идёт в болото ящериц пасти.
— Ах, Олли… — вздохнула Торвин тоскливо и опустила голову ему на плечо.
Минула седмица. Настал, наконец, и первый в новом круге погожий день. Око пригрело по-настоящему, в полях запахло молодой травой. Венсель снова дежурил в лазарете. Дел среди дня особо не предвиделось: палата была пуста, лошади осмотрены, фонтаны радовали чистотой. Приехал Вожан, привёз с собой печёную курицу, и целители уже собрались было пообедать второй раз, но вдруг на запястье Венселя ожил связной браслет;
— Мокрая Торм — лазарету, — произнёс незнакомый голос, чуть искажённый магией.
— Лазарет слушает, — торопливо откликнулся Венсель.
— Готовьтесь принять груз.
— Понял, ждём, — Венсель, поднял на Вожана удивлённый взгляд и сказал уже ему, а не в браслет: — На самом деле, ни ящерицы я не понял. Какой такой груз мы ждём?