— Очень хорошо, — отозвался Венсель, укладываясь щекой на стол рядом с опустевшей миской. — Лучше и быть не может.
С благодарным вздохом он на миг смежил веки — и разом провалился в глубокий сон.
Из палаты выглянул Травень. Рука в лубке уже не особо мешала ему, так что он старался по мере сил помогать ухаживать за теми, кто пока лежал пластом. В приёмной он обнаружил, что Венсель неподвижно вытянулся на лавке, а рядом, устраивая его поудобнее, деловито хлопочет кашевар.
— Чего это с ним? — удивился Травень.
— Ничего страшного, — ответил дед Мирош, подкладывая Венселю под голову свёрнутую куртку, — заснул. Сходи-ка, прикрой окошко.
— Как думаешь, это он надолго упал?
— Погодь хоть самую малость, не буди. Венсель ведь тоже не деревянный. Он с самой заварушки у Мостовой и не ел толком, и не спал. Лечит вас, а о своём сбережении не думает. Оно конечно, без его стараний тут много бы кто уже на коновязи прилёг…
— Ага, — кивнул Травень с неприкрытой гордостью. — Наш Барышня такой. По взводам травят байки, что он чуть ли не отрубленную башку на место приладить может.
— А вы и рады, дурачьё, — вздохнул дед Мирош чуть сердито. — Парень раздаёт силу, меры не зная, а на себя-то ничего у него не остаётся. Это как если бы хозяин затеял сразу после жатвы пиры закатывать, не заботясь, что к Щедрецу положит зубы на полку. Мастер Итан по молодости так же чудил. Потом уж, как здоровья не стало, остепенился.
— А ты почём знаешь? Мастер Итан, вроде, недавно у нас служит, круга два или три…
— У нас — верно, недавно. Прежде он служил аж в самом Городце, при княжьем дворе, и даже ходил в немалых чинах. Это потом уж его разжаловали и сослали к нам, в гарнизон.
— За что так?
— За дуель, — сказал дед Мирош строго. — Дело то было громкое и, прямо тебе скажу, неприглядное. Получилось всё на приёме по случаю помолвки наследного княжича с дочерью загридинского наместника. Младший княжич слегка перебрал на пиру и после вздумал приставать к какой-то барышне из свитских невесты, а мастер Итан его одёрнул. Княжич на то вспылил, сдуру потянул саблю из ножен. Короче, когда народ сбежался их разнимать, было уж поздно: Итан княжичу оружную руку выше запястья напрочь отсёк. За эдакое его судили, могли даже вовсе казнить, но и та барышня, из-за которой пошёл весь сыр-бор, и прочие, кто хоть краем видел, как было дело, все на суде в один голос показали, что княжич первый выхватил оружие, а Итан только защищался. Так что Итана нашего лишили чинов и званий и сослали в Приоградный гарнизон. А князь издал указ о запрете этих самых дуелей, чтоб, значит, знатные господа не смели рубить друг дружку за просто так, без служебной надобности.
Травень даже присвистнул от удивления.
— Ну надо ж, а с виду тихий такой… И откуда вы у себя на поварне про всех всё знаете!
— Служба такая, — сказал дед Мирош, приосанившись. — Хороший кашевар в своей крепости непременно про каждого всю подноготную вызнает: и кто чем дышит, и кто каков есть человек. Потому как за едой любой хоть немного, да приоткроется.
Но Травня волновало вовсе не умение кашевара читать в людских душах.
— Так значит, мастер Итан с оружием ловок… Что ж он на выезды сам не ездит, всегда Вожана шлёт?
— Оно неудивительно: за выезды ведь наградные полагаются, а у Вожана — семья. Ему нужнее.
Травень просиял улыбкой.
— А ведь верно! Дождаться бы Вожана в лазарете: он мне пол серебряного задолжал. Потом как ускачет в свою Нерскую…
Дед Мирош отрицательно покачал головой:
— Не отдаст.
— Думаешь?
— Знаю. Вожан наш нынче у Пресветлого Маэля гостит. Убили его.
Венсель проснулся ближе к вечеру. От лежания на жёсткой лавке спина одеревенела, неловко согнутая рука затекла, и теперь в неё словно впились сотни мелких иголок. Проморгавшись слегка, Венсель сел, потянулся сладко, до скрипа в костях — и вдруг увидел за столом напротив себя мастера Итана. Тот спокойно записывал что-то в журнал.
— Мастер Итан, — вздохнул Венсель радостно. — Вы уже здесь… Наши вернулись?