Муравка устало кивнула:
— Поверили.
— Не обидят их на дворе с такой поклажей?
— Что ты, это ж не просто так двор, а постоялый. Сам Кудеяр и головой, и имуществом отвечает за то, что на его подворье ничего непотребного не случится. Потому лесные к нему и идут на постой.
Заглянув виновато в погасшее лицо Муравки, Венсель осторожно взял её руку в свои ладони и сказал:
— Муравушка, ты прости, что я тебя во всё это впутал, и теперь даже домой проводить не смогу…
— Ништо, сама дойду, — отозвалась она глухо, глядя себе под ноги.
— Не сердишься?
— Нет.
— Возьми, это тебе, — и Венсель вложил ей в ладонь что-то маленькое, холодное. — Я поехал, бывай.
Проводив его взглядом, Муравка разжала руку и тихо вздохнула. На ладони её лежала толстая стальная игла с червлёным этловой кровью ушком.
Примечания:
*Пожилое - налог на недвижимость в посаде. Платится с дома, пока в нём живут. Перестали жить или перестали платить - дом становится княжьей собственностью и сносится или продаётся с торгов.
**Этлова кровь - золото.
Границы дозволенного
Середина травостава принесла с собой буйное цветение трав и свирепую жару. В душной тени конюшни зазвенели полчища мух.
— Барышня, покусай тебя комар! — орал десятник Одар, он же дежурный по крепостице, размахивая руками перед самым носом Венселя. — Когда это кончится? Мало того, что твоя кляча жрёт, как зубатка, и гадит, как ракшасий табор, она ещё и конюшню ломает! Ты собираешься её хоть иногда на улицу выводить?
Несмотря на пекло и середину дня, десятник был свеж, бодр и кипел жаждой деятельности. «Ненавижу тормалов», — подумал Венсель меланхолично. А вслух предложил самым миролюбивым тоном:
— Пусть дневальный вечером выведет её побегать в манеж.
— Обойдёшься, сам выводи! Тихомиру она ногу уже оттоптала! Если ещё и Ладина покалечит, кого на дневальство ставить? Тебя, что ли?
— Ладно-ладно, сейчас выведу, — вяло пробурчал Венсель. Согласился он не потому, что мечтал волочиться на вожже через всю конюшню за застоявшейся до полной одури лошадью, а потому, что иного способа отделаться от Одара не существовало. — Только ты уже пойди куда-нибудь и не дыши на меня чесноком.
Последнее, понятное дело, Венсель произнёс полушёпотом и только после того, как десятник, выплеснув на него часть своего дурного настроения, двинулся дальше, мучить дневального.
Однако следовало признать, что Одар сказал чистую правду: ставить на дневальство ему было некого. Нынче все обязанности по конюшне с горем пополам исполняли два новобранца, которых после смотра не перевели в строй. Остальной свободный от патрулей народ каждый день отправлялся в поля заготавливать сено. А те, кого даже для столь «опасной» службы не признали годными, были, и впрямь, не способны справиться с разбушевавшейся Озорницей: юный Тихомир отличался неторопливостью и тугодумием, Ладин же после неудачного падения откровенно побаивался лошадей.
Впрочем, застоявшихся лошадей Венсель тоже побаивался. Даже свою Озорницу. Увы, теперь-то он понимал, как прав был Велирад, советуя ему продать негодную к службе лошадь. Венсель не послушался тогда, пожалел расстаться с памяткой о доме, и совсем не подумал о том, что за лошадью нужен присмотр. Да, в крепостице её держали в тепле и чистоте, исправно кормили и поили, вычитая за это из жалования Венселя сколько-то монет. Только этого было мало. Дома Озорница казалась ему милой и послушной, но ведь он ездил на ней лишь от случая к случаю, получая кобылку посёдланной из рук конюха и после езды возвращая ему же. А всё остальное время каждый день кто-то садился на неё верхом, обучал, воспитывал, выгуливал… За несколько лун истосковавшаяся по простору и движению лошадь растолстела, одичала и превратилась в непослушное, нервное существо, мечтающее вырваться из тесных стен на свободу. Едва увидев своего хозяина, Озорница заложила назад уши, зло взвизгнула и ударила задними копытами в перегородку. «Ничего себе», — подумал Венсель.
Заходить в стойло как-то сразу расхотелось. Подумав немного, он вынул из-за пазухи морковку, быстро наговорил на неё успокоительный заговор и протянул на раскрытой ладони.
— Озорница, девочка, а вот смотри, что у меня есть.
Кобыла покосилась недоверчиво, не спеша брать угощение.
— Морко-о-вочка, сла-аденькая…
— Правда, что ли? — вдруг раздалось у него за плечом, и десятникова рука ловко выцепила морковку из-под самого носа Озорницы. Венсель тоскливо пронаблюдал, как заговорённое лакомство с хрустом исчезает во рту Одара. Некоторое время ничего не происходило, а потом по лицу дежурного по крепостице разлилась умиротворённая улыбка.