— Привет, Барышня, — сказал десятник, нежно почёсывая сунувшийся к нему под руку Озорницын нос. — А я думал, тебя нынче не будет. Вот, кобыль твою вывел погулять. Ты не против?
С трудом подавив вспышку глупой ревности, Венсель кивнул:
— Гуляй, я только за.
— Слушай, продай мне её, а? Тебе ж всё едино некогда с ней вожжаться…
— А тебе на что?
— Мой Ратник староват стал, замену ищу, чтоб в дальние выезды его не гонять.
— Велирад, вроде, говорил, что Озорница в строй не годна.
— А, пустяки. Не обучена — это да. Ну так я обучу. Она умненькая на диво, и покладистая притом. Я прежде слышал, что тивердинские кони умнее и на работу отдатливее прочих, но пока сам не увидал, не верил. Так что, продашь?
— Я подумаю, — вздохнул Венсель.
Однако думы о судьбе Озорницы недолго занимали его голову. Стоило Венселю заглянуть в перевязочную, грустные мысли как ветром сдуло, и юному магу пришлось призвать на помощь всё своё самообладание, чтобы не запрыгать на пороге, словно щенок, увидевший мяч. В его комнатушке, на лавке перед окном, сидела Торвин с книгой в руках!
Полюбовавшись немного на то, как она читает, Венсель нарочно скрипнул дверью. Его гостья подняла глаза, и тут же строгая сосредоточенность на её лице уступила место улыбке.
— Венс! Как хорошо, что ты вернулся. Смотри, какую интересную вещь я нашла в кладовой у дядьки Злотана.
Венсель подошёл, и увидел лежащий на подоконнике затрёпанный фолиант без обложки.
— Ого, — сказал он удивлённо. — Да это же поморийские руны!
— Ты умеешь их читать? — деловито поинтересовалась Торвин.
Чуть погревшись в тепле её одобрительного взгляда, Венсель ответил смущённо:
— Не то чтобы умею… Так, могу с горем пополам что-то разобрать. Учитель заставил меня вызубрить руницу, но беглого чтения не требовал.
— Значит, расскажешь мне всё, что знаешь, а дальше будем учиться вместе, — бодро сказала Торвин, прихлопнув поморийскую книгу ладонью. Венсель накрыл её руку своей и сказал мягко:
— Хорошо. Но только не сегодня, ладно? Нынче вечером давай лучше сходим в посад.
— В «Козла»?
— Нет, «Козёл» — это как-то буднично. Пойдём лучше в «Мятные Кущи». Я угощаю.
Увидев на лице Торвин сомнение, Венсель на миг испугался, что она откажет, но в то же время глазами силы он видел, как хочется ей согласиться. И поэтому очень бережно, почти незаметно подтолкнул нужный поток.
— Ну… пожалуй, — сказала Торвин не слишком уверенно. — Мне ведь придётся надеть девичьи тряпки, верно? В «Кущи» не завалишься в служебной куртке.
Венсель, расплывшись в довольной улыбке, кивнул, и только потом спохватился:
— Но если тебе нечего…
— Да ладно, — чуть нахмурилась Торвин. — Ты за кого меня держишь? Я ж не из диких краёв, шить-вышивать обучена. Жди, встречаемся через четверть склянки за воротами. И не вздумай ржать, когда увидишь меня в платье. Понял?
Венсель молча кивнул.
Торвин ушла наряжаться. Венсель плотно прикрыл за ней дверь и только потом дал, наконец, волю рвущейся наружу радости: крупными скачками обежал комнатушку, запрыгнул на подоконник, схватил поморийскую книгу и прижался губами к страничке, к которой недавно прикасалась девичья ладонь. «Ах, Торвин, Торвин, — думал он, дрожа от возбуждения. — Я не сделаю с тобой ничего дурного, только чуть-чуть, самую малость помогу тебе полюбить меня. Ты даже не почувствуешь вмешательства, милая, я буду очень осторожен».
Выскочив за ворота крепостицы, Венсель оглянулся по сторонам. Как всегда, посреди дня на привратной площади толпились люди. Но, высматривая среди них свою подругу, Венсель искал Торвин, привычную его взгляду: коротко стриженую, с саблей на поясе, в мужских портах и служебном подкольчужнике или тёмном полянском полукафтане. К нему же вдруг подошла рослая, статная красавица в богатом, но скромном наряде. Венсель едва узнал её, а когда узнал, искренне восхитился. Рядом с посадскими девками она смотрелась соколицей среди кур. И рубаха её выделялась необычным цветом — мягкой синевой морской волны, и тёмный запон, перехваченный на талии тканым пояском, выглядел добротно, но вместе с тем строго. А узоры по подолу, вороту и запястьям были так искусно вышиты белой нитью и канительным серебром, что повторяющиеся в них лебеди казались живыми. Только платок Торвин надела не по-девичьи простой, в тон запону, без узоров и бахромы. И не виднелись из-под его края кончики кос с яркими лентами.