Все трое обернулись на звук шагов, подняли головы. «Слава Маэлю, приехал», — выдохнул Пригляд, без сил опускаясь на пол. Только тогда Венсель увидел, наконец, к кому его вызывали. Это был мастер Итан. Он лежал на спине, в расстёгнутой куртке и расшнурованной на груди рубахе, слишком спокойный, совершенно неподвижный, бледный, как береста. И Венсель, даже не прикасаясь к нему, сразу понял, что опоздал. Однако взводный и дед Мирош смотрели с такой требовательной надеждой, что он всё же подошёл, принялся ощупывать запястья Итана, приложил ладонь к сердцу, поднёс лезвие ножа к его губам… Всё это было бесполезно, сердце не билось, и полированная сталь не затуманилась дыханием.
— Как же так вышло? Что случилось?
Взводный пожал плечами.
— Да кто ж знает. С утра Итан был нормальный: фонтан почистил, дежурному в журнале закорючку поставил. Я как раз хотел ему своего Быстрого показать. Мы на конюшню шли, а он вдруг посреди галереи остановился, захрипел и с ног долой. Когда я тебя вызывал, он ещё дышал. А теперь — вот…
— Мастер Итан уже с утра чувствовал себя неважно, — еле слышно прошелестел Пригляд. — Жаловался, что за грудиной жжёт. Я ему мелиссовых капель дал.
— И отпустил работать? — возмутился Венсель.
Пригляд посмотрел на него жалобно своими большими невинными глазами.
— Так он ведь сам ушёл… Мастер Венсель, что же теперь делать?
— Вестимо что: провожать, — отозвался дед Мирош. — Эх, жаль-то как…
Попрощаться с Итаном пришло немало народу. За тот день, что он лежал под навесом у коновязи, умытый, причёсанный, принаряженный в праздничный котт, на дворе Хребтецкой крепостицы побывала добрая половина гарнизона. Куда меньше было посадских, но заглядывали и они. Мужики останавливались у ворот, смотрели издалека, тётки подходили поближе, кланялись и оставляли рядом с телом маленькие букетики из колосьев или стебельков льна.
— Натащили сена, — недовольно ворчал взводный Кремень, но подкладывать новые букетики не запрещал.
— Зачем они это делают? — потихоньку спросил Венсель у деда Мироша.
— Это они, милый, в путь-дорогу его собирают. Человек как предстанет пред Очами Пресветлого Маэля, тот всю его земную жизнь оценит и взвесит, а после определит на новое житьё, уж в Благих Землях. Но там ведь тоже чем-то кормиться надо. Вот тётки и дают с собой всякого зерна, чтоб было чем на новом месте жить. Был бы мастеровой человек — ему б с собой и инструмент положили. Воина при оружии провожают. Тётке дали бы всякую рукодельную оснастку, малому дитю, бывает, игрушки кладут. Ну а Итан — он всё ж лекарь, ему, поди, инструмент какой положат. Но и припас с собой иметь надобно. Кто его знает, что там, в Благих Землях, на самом деле… Они потому и Благие Земли, что кто оттуда возвращается, ничего рассказать о житье в них не может. Это к тому так устроено, чтоб души сильно не горевали о том, что приходится Благие Земли покидать и снова в Землях Слёз рождаться.
— Значит, по-вашему, в Благих Землях всё же лучше? Зачем же тогда возвращаться?
Мирош посмотрел на Венселя терпеливо и кротко, словно на неразумное дитя, и объяснил:
— Затем, что только в трудах и страданиях душа растёт, набирает силу. Коли кругом благодать, так, вроде, и стараться не для чего. Жизнь в Благих Землях — пора отдохновения. Но после следует снова расти. Так заповедано самим Творцом.
Ближе к вечеру на дворе появился пожилой мужичок с небольшим свёртком в руках. Жена его, как все прочие тётки, принесла букетик из колосьев овса. Мужичок, помявшись немного с ноги на ногу, подошёл к стоявшему тут же, на дворе, взводному и заявил:
— Я есть Прасол Бобр. Господин Итан у меня в доме жить изволил.
И замолчал, позволяя собеседнику как следует осмыслить сказанное. Однако взводному было не до тормальских церемоний.
— Ну и? — нелюбезно поинтересовался он.
Дядька Прасол недовольно хмыкнул, извлёк из конверта кусок пергамента с золотым обрезом и протянул его Кремню.
— Господин Итан, видать, чуял, что скоро будет к Пресветлому Маэлю в чертоги зван. В остатний раз, как вернулся из Городца, он мне дал на подержание вот энту самую грамотку и велел, коли с ним вдруг что, прочесть её вслух при почтенном собрании. Токмо я буквы разбирать не учён, потому на тебе, мил человек. Я сей миг читать стану, а ты следи, чтоб всё было по писаному.
— Уважаемый, а как ты собираешься прочесть нам это письмо, если не обучен грамоте? — спросил Венсель.