На листке, датированном следующим днём, строки снова обрели отчётливую прямизну, а буквы украсились привычными завитками:
Милый Итан!
Пожалуй, это последнее письмо, которое я смогу передать тебе, минуя посторонние руки и глаза. Совсем скоро я сяду в карету и отправлюсь в пансион при монастыре. Я с этим уже почти смирилась, даже не плачу. Своим глупым вчерашним письмом я заставила тебя волноваться, и, как вижу теперь, совершенно напрасно. В пансионе девушки обучаются кругами, и никого там ещё не съели и не замуровали навек. Я согласна ждать столько, сколько надо. Но прошу тебя, не затягивай с тем, о чём мне написал. И дело вовсе не в том, что меня страшат ранние подъёмы, молитвы и уроки домоводства. Просто я буду очень скучать по тебе. Жизнь без тебя пуста.
С надеждой на лучшее, твоя Амидэ.
В тот же конверт было вложено измятое письмецо, судя по дате на штемпеле, полученное луной позже. В нём небрежной скорописью значилось:
Поторопись, ради Маэля. Отец сказал вчера, что Рон просит моей руки. Ещё немного — будет поздно.
В другом конверте, помеченном той же датой, что письмо отъезжающей в монастырь Амидэ, лежало послание, выполненное рукой, незнакомой Венселю:
Любезный Итан.
Наш с вами последний разговор оставил по себе весьма неприятный осадок. Я много думал о нём, и теперь пишу вам, чтобы по возможности сгладить тягостное впечатление.
Поверьте, я вовсе не потому отказал вам в руке моей дочери, что нахожу вас недостойным. Напротив, вы, будучи сыном одного из моих лучших друзей и во всех отношениях приятным молодым человеком, глубоко мне симпатичны. Так же я далёк и от пустого тиранства: необходимость причинять страдания собственной дочери не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Для полученного вами отказа есть более веская причина, чем личные антипатии или капризы престарелого отца.
Как вы, вероятно, знаете, моим дедом по отцовской линии является Амарэль, прозванный Огнеруким. Могущественный маг, отважный рыцарь, герой войны с полянами, один из тех, чьими чарами до сих пор подпитывается Ограда, в своё время он был весьма знаменит. Но теперь, пожалуй, никто уже не помнит, насколько сложным в общении человеком он был.
Мой отец рассказывал, что дед и в молодости отличался вспыльчивостью, к старости же этот недостаток ничуть не сгладился, скорее напротив, сделался невыносимым для окружающих.
В нашем замке деда боялись все, от мала до велика. К счастью, он редко покидал собственные покои, входить же в его башню без особого приглашения разрешалось лишь одному из слуг, бывшему денщику состарившегося рыцаря.
Впрочем, мало ли у кого с возрастом портится характер? Беда заключалась в том, что магическая сила не покидала деда до самой его нелепой гибели. На сто восьмом круге жизни он повздорил с соседом, и результатом их ссоры стало превращение половины поместья Фламьер в выжженную пустошь. Сгорел до тла богатый город, несколько селений и замок Фламм, погибли люди.
Узнав о происшествии, наместник Западной Загриды приказал препроводить виновного в Хорнборг для справедливого суда, однако старый маг и не подумал подчиниться. Предписание об аресте он съел на глазах у присланных за ним стражей, после чего заявил, что ответ им вынесут завтра поутру, в ночной вазе, и, сковав заклятьем, выставил людей наместника за ворота. Видимо, уже тогда старик был не в себе.
За его выходкой последовала осада Ортнэ войском наместника, причём роль гарнизона мятежного замка исполнял один-единственный человек — сам Амарэль. Остальные обитатели Ортнэ оказались на положении пленников.
Мне в ту пору уже минуло тринадцать кругов, так что я хорошо помню, как обстояли дела. В замке вскоре закончилась провизия, нечем стало топить. В камины пошла вся мебель, ради прокорма мы охотились на крыс. Деда сложившееся бедственное положение нисколько не трогало. Растрёпанный и тощий, похожий на призрак, Амарэль метался по стенам в лохмотьях, сыпал молниями и проклятьями, и никто понятия не имел, когда он успевает есть и спать. Попадаться ему на пути было смертельно опасно, в безумии он давно перестал различать своих и чужих.
Неизвестно, чем бы закончилось противостояние, если бы сумасшедшего мага не подвёл его собственный склочный нрав. У него был обычай по нескольку раз за ночь выходить на стену и будить своих противников отборной бранью. Ему отвечали чаще вяло, без огонька, но однажды кто-то посмел огрызнуться. Давно уже не встречавший никакого отпора, старый маг принялся сыпать словечками, от которых покраснели бы и камни мостовой, сквернословец из лагеря наместника ответил тем же. В азарте перепалки с ним Амарэль слишком сильно высунулся из бойницы, потерял равновесие, упал со стены и разбился насмерть.