— И Белёна… Она же в лес ушла. Разве нет?
— Не успела. Она, конечно, задрыга была знатная, не таким, как ты, головы морочила, да только вот нашёлся и на неё окорот. Кудеяр подтвердил, что ты ей с Муравкой подарки слал, а после она пропала. Теперь нашлась вот, в канаве. И малец вместе с ней, которого она от Вожана прижила.
— Ой, — с трудом выдавил из себя Венсель и уронил ложку. — Это не я.
Помолчав немного, Горыня вздохнул и сказал глухо:
— Может, и впрямь, не ты. Бравлин вот не верит, говорит, жидковат ты для таких выкрутас. Только концы-то все ведут к тебе. Ежели княжич в твоей невиновности не убедится, ничто тебя не спасёт от казни, кроме, разве, суда Речной Хозяйки.
Венсель встрепенулся с надеждой.
— Что за суд Речной Хозяйки? Речная Хозяйка — кто она?
— На самом деле, так говорят, когда остаётся только с моста да в реку головой, — сказал Горыня, а потом, понизив голос, добавил смущённо: — Речной Хозяйкой прозывают хранительницу Ночь-реки, элту Ночну.
— Я думал, этлы только в сказках бывают.
— Любой из лесных знает, что это не так. Жрецы, конечно, за подобные речи не похвалят, но я тебе расскажу. В прежние времена если вдруг меж людей заходил спор, и человека в чём скверном обвинили, а он обелить себя не может, то и обвинителя, и ответчика — обоих опускали в воды Ночь-реки. Потом доставали. Речная Хозяйка — она никакой неправды не терпит. Кого помиловала, о том и люди считали, что человек перед ними чист. Это было давно, до постройки Ограды, когда Ночь-реку ещё не перегородили под мостом решёткой. После Речная Хозяйка обиделась на людей и перестала являться им выше Мостовых ворот, но омут под ними до сих пор считается местом особым. Там, над рекой, всегда судят. Отопрут ворота, пусть даже и посреди хляби, и прямо под ними, так, чтоб всем и на площади, и с лесной стороны было видно, установят для князя стулец. Обязательно принесут три ветви: иву, сосну и тёрн. Жрецы, конечно, своё Око Правды тоже притащат, но в старые времена такого не водилось, только живые ветви укрепляли в поставец, чтобы хранители всё слышали и не дали солгать. Того, кого числят повинным, ставят у самого края моста, над омутом, и все, кто что против него имеет, выйдут на мост и скажут своё слово, а он им должен ответить. Князь же выслушает и решит, кто из них прав, а виновному присудит наказание. Да что я тебе тут… Сам скоро всё увидишь. Доедать-то будешь?
Венсель в задумчивости отрицательно помотал головой.
— Тогда давай миску. Пошёл я, а ты, чем попусту в носу ковырять, молись Небесным Помощникам, да думай, чем можешь перед людьми себя обелить.
День накануне суда с утра казался бесконечным. Венсель маялся, кружил без остановки по своей келье, хлебал воду, а на приносимую Горыней еду даже смотреть не мог. Надзиратель его расстроенно качал головой и ворчал себе под нос: «Чего теперь поститься-то? Хоть бы пожрал напоследок». Но Венсель, ничего не слыша, продолжал бродить кругами, словно волк в клетке, а время неумолимо утекало, как с небес вода. В крепостице пробили вечернюю склянку, затем полуночную… Измучившись, Венсель прилёг на койку, как ему казалось, всего на мгновение, потом открыл глаза — и увидел, что за окошком занимается рассвет.
В его келью, тяжело прихрамывая, вошёл Горыня, сосредоточенный, даже торжественный, с ведром горячей воды в руках. Венселю вдруг вспомнилось, как Вожановы тётки обмывали и обряжали своего мужа в последнюю дорогу: что-то смутно похожее чудилось ему в неторопливых движениях стража. Горыня же, ни слова не говоря, принялся готовить своего подопечного к выходу в мир: умыл, слегка причесал, сурово хмурясь, отряхнул с рубахи пыль. От Венселя почти никакого участия не требовалось, Горыня передвигал и поворачивал его, словно безжизненную куклу, а Венсель подчинялся, пребывая в бездумном оцепенении. Он уже устал ждать, надеяться, волноваться, переживать, прокручивая в голове события прошлого круга… Хотелось только одного: чтобы поскорее всё завершилось. Хоть чем-то. Наконец, Горыня повернул его за плечи и легонечко подтолкнул к выходу. За дверью ждал незнакомый страж.
Снаружи мелко моросил промозглый дождь. Рубаха Венселя почти сразу пропиталась водой, растёртые в кровь колодкой запястья неприятно защипало. На привратной площади всё оказалось именно так, как рассказывал Горыня: она была окружена цепью стражей и полна народу. В оцеплении Венсель увидел знакомые лица — на площади нынче стояли стрелки Рискайского взвода. Вход на мост тоже был перекрыт, и от ворот крепостицы до самого моста ещё две цепи стражей держали пустую тропу. Именно по ней Венселя повели к мосту. Вокруг толкались и галдели посадские, провожая его кто насмешками, кто сочувственными возгласами, кто охранными знаками. Только у самого подъёма на мост шум затих: перед цепью стражей плечом к плечу молчаливо замерли два десятка весьма сурового вида мужиков в чёрных одеждах. За их спинами теснились такие же насупленные и молчаливые тётки, пряча между собой подозрительно тихих детей. «Вороны», — сообразил Венсель.