Ехать в лазарет с пустыми руками не годилось. В это утро на смену должен был заступить Вожан, а он, как известно, вечно голоден. Поэтому, заглянув на поварню, Торвин выпросила у дядьки Злотана флягу горячего перевара** и несколько ломтей хлеба с мясом. Пришлось, правда, пообещать помочь после обеда с уборкой в трапезной, но такой размен Торвин находила вполне справедливым.
Дневалил на конюшне нынче Твердислав. Закончив раздавать сено, он уже убирал в стойлах у лошадей. Торвин окликнула его, приветливо помахав рукой:
— Эй! Я у Взлёта и Катсо*** сама приберусь!
Твердь охотно кивнул и добавил просительно:
— Будь добра, махни заодно лопатой и в целителевом стойле?
— А сам он что, конские какахи убирать не обучен? — недовольно поинтересовалась Торвин.
— Да ну к ящеру, ещё покалечится, — засмеялся Твердь. — Эдакому лопату в руки давать нельзя. Он и так тут учудил — к лицедеям ходить не надо. Жаль, тебя не было.
— Рассказывай давай, не томи.
— Ну, слушай. Барышня, значит, вытащил свою лошадь на развязку, почистил, стал седлать. А лошадка-то лёгенькая, тивердинской породы, в жизни, поди, строевого седла близко не видала. Добро б ещё нормально его положил, так нет ведь, шлёпнул на спину и стремена не подтянул. Кобылу стременем по брюху шмякнуло, она перепугалась и давай ногами дрыгать во все стороны… Чомбур, конечно, был завязан кое-как, кобыла с развязки сдристнула и забилась в стойло к Громобою. А этот дурень — за ней! Я еле успел его за шиворот поймать и оттащить. Ну, дальше сама понимаешь: шум, визг, дым коромыслом, Барышня в панике, Громобой ревёт, кобыла долбит задом, я их всех лопатой по хребтам… И тут по закону мирового свинства на конюшню вносит взводного, — в этом месте Твердь сделал многозначительную паузу, позволяя Торвин как можно красочнее представить себе момент.
— И?
— Что «и»? Сама знаешь: наш Велирад Глуздыч рявкнет — не то что кони, ракшасы рядами построятся. Короче, отныне Барышня будет ездить на Устое. А тивердинку велено продать, как негодную к строевой службе.
— Значит, обошлось без жертв? — усмехнулась Торвин.
— Да как тебе сказать… Почти. Нам с Барышней влепили по выговору. Завтра будем на пару казарменный нужник драить.
— Интересно на это посмотреть.
— Ага. И не тебе одной.
— А ты плату бери за погляд. Озолотишься…
Беседуя так с Твердем, Торвин потихоньку закончила убирать в стойлах, вывела на развязку игреневого**** Катсо и принялась его чистить. Только когда она принесла из амуничника седло и узду, Твердь удивлённо спросил:
— Куда собралась-то?
— В лазарет.
— А… Векшу привет передавай, — сказал Твердь, разом погрустнев. И тихонько добавил: — Если он ещё жив.
Тем временем Венсель неторопливой рысью катился по Конной тропе в сторону Хребтецкого посада. Не то чтобы он никуда не спешил, поторапливаться как раз очень даже следовало. Но его новая служебная лошадь, эта огромная, невозмутимая гнедо-чалая скотина с говорящим именем Устой, уверенно держала свой собственный темп и никак не реагировала на попытки её поторопить. И это, пожалуй, была не самая крупная неприятность нынешнего утра.
Началось всё ещё на построении. Во-первых, Венсель всё-таки опоздал, за что его отнюдь не похвалили. Во-вторых, попытка постричься самостоятельно с треском провалилась. Едва увидев его, народ в строю как-то подозрительно зафыркал и заулыбался, а командир печально вздохнул и велел сразу после развода сбрить к ящеру весь этот кошмар. После, убедившись, что все на месте, и оживление, вызванное появлением Венселя в новом образе, сошло на нет, взводный распределил службу между патрульными, отпустил домой ночную смену, а новобранцам стал рассказывать о распорядке предстоящего дня.
Как выяснилось, с утра новички обычно поступали в распоряжение кастеляна и дежурного по крепостице и отправлялись заниматься всевозможными работами по хозяйству. Но Венселя это не касалось. Ему было приказано как можно скорее явиться к своему непосредственному начальнику, в лазарет. К первой дневной склянке планировался обед, ко второй — начало учебных занятий. Кавподготовка, обучение владению копьём и саблей, безоружный бой, стрельбище, изучение устава строевой службы — всё это ждало новобранцев в самое ближайшее время. И так каждый Маэлев день, до конца хляби. Дальше последует смотр, на котором умения учеников будут оценены, и тех, кто продемонстрирует достаточную выучку, переведут в строй. Отдельно командир отметил, что целитель во всех этих радостях жизни тоже обязан участвовать, и пропускать занятия он может только во время дежурств в лазарете. В общем, картина вырисовывалась довольно унылая, и Венсель очередной раз с тоской вздохнул по привольной жизни дома. Однако то, что о нём вспомнили в лазарете, вселяло надежду.