Наступила долгая пауза. Затем Грандье обратился к своим судьям.
— Господа, — медленно и отчетливо начал он. — Призываю в свидетели Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, а также Пресвятую Деву, единственную мою защитницу, что я никогда не был колдуном, никогда не совершал святотатственных деяний, а из чудес знаком только с теми, что упоминаются в Священном Писании, слово которого я нес своей пастве. Я поклоняюсь своему Спасителю и готов принять малую толику его муки.
Он воздел очи к небесам, а затем вновь взглянул на королевского комиссара и тринадцать его подручных. Мягким, доверительным тоном, будто разговаривая с близкими друзьями, Грандье признался, что боится за свою душу — боится, что из-за страшных истязаний, уготованных его плоти, может впасть в отчаяние, совершить худший из грехов и тем самым обречь себя на вечное проклятие. Неужто их милости захотят погубить человеческую душу? Наверняка нет. А если так, то не проявят ли они милосердие, хотя бы немного смягчив строгость назначенной кары?
Он подождал несколько секунд, вопросительно посмотрел на каменные лица. В зале снова захихикали женщины, и кюре понял, что надежды нет. Надеяться оставалось лишь на Господа, который здесь, рядом, и не бросит его, а также на Христа, который не покинет его в годину тяжких испытаний.
Тогда Грандье заговорил о святых мучениках. Они отдали свои жизни ради любви Господа и прославления Иисуса Христа. Кто умер на колесе, кто в пламени, кто от меча, кто от стрел, кто в пасти диких хищников. Конечно, ему и в голову не придет сравнивать себя с ними, однако же у него есть надежда, что Господь в бесконечной Своей милости позволит ему искупить физическими страданиями все грехи его суетной и порочной жизни.
Грандье говорил так трогательно, а уготованная ему участь была столь чудовищно жестока, что все присутствующие, кроме самых заклятых врагов священника, почувствовали жалость. Те самые женщины, которые еще недавно хихикали, смотрели и слушали со слезами на глазах. Пристав снова призвал публику к порядку, но тщетно — со всех сторон доносились всхлипы и рыдания. Лобардемон встревожился. Все происходящее противоречило плану. Барон лучше, чем кто-либо другой, знал, что Грандье неповинен в преступлениях, за которые его будут пытать и сожгут. Но в то же время, на основании многостраничных показаний, кюре был официально и законно признан колдуном. Так решили тринадцать судей. Значит, не так уж он невиновен. По правилам, ему сейчас следовало бы рыдать от отчаяния или изрыгать проклятия, отрекаться от дьявола или хулить Бога, уготовившего ему дорогу в ад. А вместо этого негодяй вел речи, уместные лишь для добрых католиков. Он будоражил чувствительной публике сердца, являя пример истинно христианского смирения. Мириться с этим было нельзя. Что скажет его высокопреосвященство, если узнает, каким безобразием закончился тщательно подготовленный процесс? И Лобардемон как человек действия принял единственно возможное решение.
— Очистить зал, — приказал он.
Приставы и лучники бросились выполнять приказ. Возмущенных дворян и их дам выставили в коридор, двери за ними захлопнулись. Остались только Грандье, стража, судьи, два монаха и несколько чиновников.