Избиения и истязания настолько быстро и прочно вошли в арсенал средств НКВД, что стали своего рода привычкой. Чекисты вошли во вкус и били заключенных даже тогда, когда везли их на расстрел.
В этом невозможно было найти никакого практического смысла. Это было просто проявлением звериной злобы по отношению к уже приговоренным жертвам.
Но самой простой и самой распространенной пыткой оставалось избиение. Избивать людей могли сутками без перерыва, посменно — следователи меняли друг друга, работали не покладая рук.
Еще одним довольно распространенным в то время способом получения показаний было испытание бессонницей: заключенного могли в течение 10–20 дней лишать сна.
Были в арсенале палачей и более изощренные средства. Жертву во время допроса сажали на ножку табуретки таким образом, что при любом движении подследственного она входила в прямую кишку. Другим истязанием была «ласточка» — заключенным за спиной связывали длинным полотенцем или веревкой ноги и голову. Вытерпеть такое было невозможно, но людей в подобном положении держали часами. Изобретательность следователей-садистов подогревалась больной, изощренной фантазией, которая начинала проявляться после первых же допросов. Страшные допросы изменяли не только жертву, но и самих палачей. Следователь НКВД автоматически становился психически больным, маньяком, который и в повседневную жизнь приносил садизм.
Приходя в себя, люди говорили о страшных пытках. В тесных, переполненных камерах шепотом передавали подробности.
Возвращаясь к жизни после чудовищных издевательств и избиений, он слушал чужие рассказы, буквально впитывал в себя.
Он слушал, как людям под ногти загоняли булавки, отбивали пальцы дверьми, сажали в так называемые «салотопки» — карцеры, где поддерживали очень высокую температуру. Пытали заключенных и в бочках с холодной, буквально ледяной водой.
Свидетельств о том, что кто-либо выдерживал нечеловеческие мучения, практически не существовало. Рано или поздно сдавались все. Физическим мукам предпочитали расстрел.
В тюрьме ломали всех, даже бывших военных. Однажды к ним в камеру попал генерал. Человек большого мужества, через трое суток он сошел с ума. Когда после очередного допроса у следователя его вернули в камеру, он начал выть и лаять по-собачьи. Говорили о том, что его направили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Но все знали, что психиатрическая больница мало чем отличается от тюрьмы.
В камере надолго не задерживались. Иногда человек исчезал через два дня, самый долгий случай составлял неделю. Он один задержался в камере больше чем на 10 дней.
Позже, уже через две недели нечеловеческих издевательств, он узнал, что место, куда он попал, называлось пыточной тюрьмой. Сюда специально отправляли самых сложных заключенных, чтобы получить от них признание.
Однажды в камеру к ним попал бывший чекист. Его бросили на нары почти рядом, и он успел с ним сдружиться. Может, из уважения к былым заслугам, а может, потому, что когда-то он был точно таким же, как и те, кто его избивал, пытали его меньше остальных. И он всегда возвращался с допроса на своих ногах.
— Здесь никто не задержится, — говорил он, — получат признания — и отправят дальше, по этапу. Это временное место, перевалочный пункт. На самом деле впереди гораздо страшней.
— Куда отправят? Что может быть страшней? — не понял он.
— Страшней то, что вас всех даже в лагеря не отправят. Только в другое место…
— Какое? — не унимался он, несмотря на вечно преследующую его боль.
— Лагерь на шестом километре Овидиопольской дороги, — ответил чекист, — это секретное место, о нем мало кто знает. Его построили всего несколько месяцев назад. Я видел. Все знаю.
— И что там происходит, в этом лагере? — он затаил дыхание.
— Расход.
— Что это? — не понял он.
— Место, где всех стреляют. Там для этого специальные бараки построены. А потом — закопают во рву.
— Как такое может быть?
— Глупый вопрос! — хмыкнул бывший следователь. — Если построено — значит, может. Там стреляют. Всех. Но есть одна вещь… Ты мне понравился, потому могу сказать. Ты как-то отличаешься от всех. Так вот: жаль, что туда попадают одни доходяги. После допросов уже все теряют человеческий облик. А ведь на самом деле из этого лагеря очень легко сбежать.
— Сбежать? — Он не поверил своим ушам.
— Да. Там в одном месте пролом в стене есть. Со стороны одной из вышек, справа. Я знаю. Я сам его сделал. И если нас отвезут туда, вместе мы и сбежим. Я тебя выведу.
— Сбежать, может, и возможно. А дальше куда? Вокруг голая степь!