Но в коридоре никого не было. Коридор был пуст. К ее глазам подступили слезы. Никогда еще с такой остротой не ощущалась ею вся жестокая несправедливость этого мира, в котором безгласное молчание людей и стен становилось одним целым, уничтожая, раздавливая живые людские судьбы, как асфальтовый каток.
Молчание людей… А что она могла сделать? Что мог сделать кто-то из них? Когда Виктор принес этот страшный документ и она читала сухие, казенные, но словно налитые живой человеческой кровью фразы, ей в голову пришла страшная мысль.
На самом деле этот документ страшен не потому, что порождает вседозволенность, формирует некую машину по уничтожению реальных людей, тех людей, которые вчера еще ходили по улицам. Он страшен потому, что развязывает руки и потворствует самым низменным инстинктам жалкой человеческой натуры, жаждущей утверждать свою власть за счет других людей! Сколько теперь будет их — неумных, неграмотных, прижимистых, алчных, не достигших ничего, потому что есть умнее, способнее, талантливее и добрее их… Но вдруг один росчерк пера ставит их выше всех остальных потому, что свою звериную жестокость и зависть к другим, лучшим людям теперь можно прикрывать красивыми и важными словами о борьбе с врагами народа! Сколько таких хлынет в доблестные ряды НКВД, чтобы почувствовать свою власть над теми, кто никогда бы не стал им ровней — по своим достижениям, душевным качествам, даже манере себя вести.
Страшная бумага меняла все в один момент, просто досконально соответствовала тем потаенным струнам бездны морального падения, которых всегда больше у тех, кто не желает подниматься к высотам. Власть с револьвером в руке — самая прочная, самая надежная власть.
Ей вспомнился следователь Виталик, который допрашивал ее в НКВД. Какое самодовольство читалось в его глазах, с каким наслаждением и радостью он смотрел, как корчилась она на полу! Он чувствовал себя всесильным властелином чужих жизней, он, неумный, неграмотный крестьянский парень, над которым посмеивались сокурсники, которого игнорировали модные городские девушки… Он теперь стоял выше всех, и судьбы их зависели только от одного росчерка его пера. И от этого он парил над миром в таком нескрываемом довольстве собой, которое надежней револьверов и войск защищало эту систему. Ту систему, которая ему позволила быть всем!
Ей подумалось, что никому и никогда он не отдаст эту власть, это право быть самым сильным, правильным и лучшим, а потому молчание людей постепенно будет превращаться в настоящие каменные стены, укрепляясь страхом, как бетоном.
Зине вспомнился вечный страх Каца. Выходит, он был прав. Он чувствовал свою судьбу. Уже при том первом аресте он видел, насколько отличается он от системы, насколько не вписывается в мир таких вот следователей НКВД. А значит, мир этот будет направлен против него. Он жил в вечном гнете страха, прекрасно зная, что этот мир, этот асфальтовый каток жалких амбиций и алчности к чужой жизни, к власти над чужой судьбой настигнет его рано или поздно. Его — и таких, как он.
Зина прошла несколько шагов по коридору. Ноги ее подкашивались. В голове настойчиво билась мысль — может, это просто паника, ее нервы, а с Кацем все на самом деле в порядке? Он жив, но заболел. Он не арестован, просто поехал навестить родственников… Могли же случайно обнаружиться у него родственники? Или загулял с другом… А потом придет в себя — и явится на работу так, словно ничего не произошло.
Но эта мысль, как раненая птица, истекала кровью все больше и больше. И собственной крови не хватало, чтобы ее спасти.
Внезапно открылась одна из боковых дверей, и перед ней вырос человек, которого она меньше всего ожидала здесь увидеть. Глаза ее расширились от удивления. Это был один из ее преподавателей в институте, и ему уже исполнилось 70 лет.
— Николай Степанович, вы? Что вы делаете здесь? — удивилась она.
Николай Степанович Цапко всю жизнь проработал на кафедре в мединституте. Он был прекрасным преподавателем и хорошим человеком, всегда ставил ей высокий балл по своему предмету и пророчил ей блестящее будущее. Он свято верил в советский строй и не понимал, почему его пророчества никогда не сбываются. Не понимал, потому, что не задумывался.