Это было самым страшным, что происходило в заключении: пытки убивали способность быть людьми, не оставляя ничего, кроме примитивных жизненных инстинктов, которые теперь, в силу своей недоступности, начинали казаться желанными целями. Такие обыкновенные вещи, которых не замечает человек, живущий в обыкновенном мире, — сон, еда, вода, возможность сходить в туалет, душ, становились для них самым драгоценным и важным, потому, что их отнимали, они были недостижимы. Так превращали людей в животных. Кроме этого, людям причиняли боль.
Вечная боль, всегда и везде. Не оставалось сил ни на что, кроме обрывистого, короткого вздоха. Поэтому и было спокойствие — мертвящее спокойствие полутрупов, перевозимых в автозаке, как стадо животных. Поэтому и молчали, не догадываясь о конечной цели этого пути — из одной тюрьмы в другую. Он знал.
Он ясно видел и понимал конечную цель. Перед ним все время вставало лицо человека, которого больше не было в его жизни, — лицо чекиста, единственного друга из этих страшных застенков. Чекист был мертв, труп его убрали из камеры, а упоминания о нем — из окружающей жизни. Но он прекрасно помнил его последние слова: лагерь на шестом километре Овидиопольской дороги, место, куда везут убивать.
Их везли убивать. Это означало, что никто из них не проживет больше двух суток. Все они были приговорены к расстрелу, и приговор был подписан. А через время — будет приведет в исполнение. Ему хотелось кричать об этом, но его терзала страшная мысль. После того, что прошли эти люди, после того, что с ними сделали и продолжали делать каждый день в застенках пыточной тюрьмы, смерть станет подарком, немыслимым облегчением. А раз так, не надо отбирать их покой. Пусть так, спокойно войдут в небо, где навсегда избавятся от страха, унижения и боли, больше никогда не думая о том, что страшней.
Сам он не боялся смерти. В последнее время с ним стали происходить какие-то странные перемены. У него появилась обостренная чувствительность — он мог почуять любой запах на расстоянии даже нескольких километров, и в первое время это его ужасало.
Потом он вдруг понял, что каждый человек имеет свой собственный, неповторимый запах, который нельзя спутать ни с чем. Более того: запах имеют и различные эмоции, которые человек испытывает. Отвратительней всего пахнет страх.
Ему постоянно казалось, что его преследует жуткий, острый запах гниющей рыбы, запах, в котором разложение смешивалось с горечью и какой-то особенной пряной остротой. Он все не мог понять, что это такое, пока в один прекрасный момент не понял, что именно так пахнет страх.
В камере, а теперь в автозаке просто отвратительно пахло такой вот «гнилой рыбой», и он прекрасно понимал, что это запах страха. Он вызывал в нем непонятную ярость, буквально доводил до бешенства. Хотелось вцепиться в горло человеку, провонявшему до предела, поцарапать, порвать, покусать, заставить прекратить пахнуть так, испускать эти отвратительные флюиды, которые позорят весь человеческий род… Но самое ужасное заключалось в том, что пахнувший страхом человек не мог это контролировать. Он и понятия не имел, что так пахнет!
Его стало это убивать. Был еще один запах, который внушал почти такое же отвращение, от которого хотелось так же броситься в яростную схватку… Это был запах металлический, с солоноватыми нотами, очень похожий на запах свежепролитой крови, от чего яростно расширялись его ноздри, когда он ощущал его рядом с собой.
Это был запах ненависти и злобы. Когда человек ненавидит, он всегда готов проливать кровь, причем чью угодно. И потому от людей, которые находятся во власти ненависти и злобы, пахнет кровью. Он стал понимать, что такие люди не стоят сожаления. Дай им шанс, поменяй их местами с охранниками в форме НКВД и следователями, они будут поступать точно так же, и еще неизвестно, кто из них страшней.
Такие люди готовы проливать кровь, а значит, должны быть готовы и к ответу, к тому, что их кровь прольется тоже. Таких людей было немало. Смесь ярости и страха давала просто невыносимый запах. Он буквально задыхался в автозаке, не нужно было никакого газа. Грудь его болела нестерпимо, словно горела огнем.
Еще в камере, обнаружив в себе это странное свойство, он стал принюхиваться к людям, но почти не ощущал других запахов. От всех пахло либо злобой и ненавистью, либо страхом, и для него это стало означать, что люди неимоверно скучны.