Измученные заключенные стали роптать, а затем без сил опускаться на этот земляной пол. Он прекрасно понял, почему барак был именно таким. Людям, предназначенным на убой, людям, которых должны перестрелять в течение одного или двух дней, удобства не положены. Им они уже ни к чему.
Это был НЕ ЛАГЕРЬ. Это было МЕСТО ДЛЯ КАЗНИ, специально построенное за пределами города. Понятно почему. В черте города, даже в знаменитой тюрьме на Люстдорфской дороге, нельзя расстреливать сотнями. Рано или поздно шум может просочиться наружу. Срочно требовалось место, где можно было бы проводить массовые казни. Именно такое место и оборудовали на шестом километре Овидиопольской дороги, недалеко от города. Об этом лагере ему говорил чекист. Место, из которого никто не выходил живым. Никогда.
Он вдруг почувствовал, как из каждой поры его тела начинает сочиться страх — с невыносимым запахом гнилой рыбы, к которому примешивается немалая толика запаха свежей крови, в который превратилась мучающая его ярость. Ярость, страх, гнев, отчаяние, боль — все это вместе вдруг словно взорвало его рассудок, и, не понимая, что делает, он взвыл страшным голосом туда, вверх, в молчащее небо, в деревянную крышу барака, сквозь щели в которой просвечивался желтоватый плоский диск луны.
Грохнул замок на двери. Резкий луч фонаря высветил испуганные лица заключенных. В барак ворвались двое НКВДшников в форме, с пистолетами, нацеленными на людей.
— А ну молчать, мать вашу!.. — громко заорал один. Второй, испуская гнусные ругательства, выстрелил в потолок, сбив ворох деревянных щепок и щебня.
— Еще раз, суки, хоть звук, всех на хрен перестреляю!
В бараке наступила мертвая тишина. Он резко замолчал — но не от страха. Его поразили две странные вещи. Первое — полное молчание собак. Псы в вольере вдруг замолчали так, словно им заклеили пасти! А до этого они разрывались страшным, истошным воем. Теперь же наступила мертвая тишина.
И второе — от вошедших чекистов страшно несло… едой и «Тройным одеколоном». Это было что-то новенькое в его коллекции запахов, и он стал принюхиваться особенно тщательно.
Ну да, еда. Копченная колбаса, шпроты, сало с чесноком, сливочное масло, вареные яйца, белый хлеб… Похоже, они жрали все подряд, как свиньи, и жрали много. Острый аромат еды… И в нормальном состоянии способный вызвать лишь тошноту. Но теперь к этому странному запаху продуктов примешивался аромат «Тройного одеколона».
Этот запах был таким сильным, что перебивал все остальное. Просто доминировал над всем. Он не мог этого объяснить.
Поругавшись еще немного, чекисты ушли, оставив после себя этот страшный запах. Запах, который теперь будет преследовать его все время.
На рассвете над лагерем взвыло нечто вроде сирены. Двери барака распахнулись. Заключенные с трудом поднимались с сырой земли.
— Выходить наружу! Строиться!
Передвигаясь с трудом, люди выползали наружу. Вокруг были бараки, и из них так же, с трудом, выходили люди. Звук смолк. И над всем этим плыл запах «Тройного одеколона» — запах, который сводил его с ума.
Когда их вернули в барак, снова появились солдаты. Они отсчитали десять человек — не по порядку, а просто вразброд, и увели с собой.
Забившись в угол, он закрыл глаза. В барак больше никто не вернулся. Он попал в мир, о существовании которого мало кто знал. Мир, скалящий зубы за непробиваемым бетонным забором. Он мог лишь представлять себе масштабы той правды, которую ему только предстояло узнать.
А правда заключалась в том, что все происходящее даже тщательно фиксировалось на бумаге. С дотошной скрупулезностью — одеколон, еда…
Советская система отличалась излишней страстью к обилию документов. Любое действие внутри государственного механизма должно было сопровождаться специальным приказом с гербовой печатью. Поэтому строго записывались: сотня револьверных патронов, пять пачек щелока, три половые тряпки, мыло хозяйственное один кусок, одеколон «Тройной» один флакон, литр спирта питьевого и три талона на усиленное питание по норме летного состава ВВС, плюс денежная премия в размере 95 советских рублей.
Именно столько ресурсов уходила на одну массовую казнь в течение одного дня в лагере НКВД. Массовую — за один день около 100 человек. По документам именно так выглядел расстрел. А все это получал палач и его подручные, расстрельная команда, которые выходили на такую специфическую работу в месте, скрытом от посторонних людских глаз.