Могилу закопали, и люди стали постепенно расходиться. Остались лишь Петер и Татав.
– Пойдём домой, – тихо сказал старик и тронул Петера за руку, в которой тот держал маленький букетик цветов и не расставался с ним, будто надеялся, что Корасон ещё может вернуться.
От прикосновения по телу Петера пробежала мелкая дрожь. Он посмотрел на друга и сказал:
– Ты иди, а я хочу ещё немного побыть с ней.
– Но ведь Анну нужно нести на кормление, – напомнил старик и с надеждой посмотрел на Петера.
– Ты иди, а я скоро вернусь.
Татав хотел добавить ещё что-то, но Петер пристально посмотрел на него и сказал:
– Иди, иди, со мной ничего не случится.
Старик ещё немного потоптался на месте и поплёлся домой. Петер даже не повернулся и не посмотрел в его сторону. Он был занят совсем другим: он разговаривал со своей женой. Правда, это скорее походило на монолог, чем на диалог. Петер сам задавал вопросы, сам на них и отвечал от лица Корасон.
– Ну, вот я тебя и потерял, – сказал он без всякого пафоса, стоя над могилой жены и глядя на маленький холмик.
Воображаемая Корасон усмехнулась Петеру той своеобразной улыбкой, которая была присуща только ей одной, и сказала тихим голосом:
– Я совсем не покинула тебя. Просто я перенеслась в другое место, где мы все рано или поздно встретимся.
– Но ты была мне нужна именно сейчас, когда нужно кормить девочку, ухаживать за ней. А где я теперь могу это делать? И как это будет происходить? Ведь ты меня ничему не научила, когда была ещё жива, а теперь ты ушла, и я совсем не знаю, как мне теперь быть, что делать.
– Об этом тебе теперь и не нужно знать. Для тебя главное – во что бы то ни стало сохранить эту девочку. Ведь она – последнее, что осталось у меня от жизни.
В этот момент к Петеру подошёл Намис. Он испуганно посмотрел на Петера, быстро положил на могилу Корасон большой букет белых роз и тихо сказал:
– Теперь нам с тобой не из-за чего ссориться. Я пришёл сюда для того, чтобы проводить в последний путь женщину, которую очень любил, как это ни странно звучит по отношению ко мне.
Но для Петера это звучало совсем не странно. Для него это не имело вовсе никакого значения. Какая теперь разница, кто любил Корасон при жизни, а кто – нет. Теперь это уже всё равно, ведь даже самая большая любовь не могла воскресить Корасон из мёртвых, вернуть её к жизни.
Поэтому Петер посмотрел на лавочника и спросил:
– О чём ты говоришь?
Намис ничего не ответил. Он лишь слабо улыбнулся и через некоторое время ушёл.
А Петер ещё долго стоял у свежезарытой могилы и молчал, мысленно прощаясь с женой. Потом он осторожно положил букетик цветов на её могилу и медленно побрёл домой.
Только потом он понял, как это было ужасно, но в тот момент дочь его совсем не волновала. Он просто забыл о ней, весь поглощённый потерей жены. Девочкой тогда занимался Татав. Старик нашёл для неё кормилицу в деревне, пеленал малышку, следил за ней, как настоящая мамка. Татав прекрасно понимал Петера и не навязывал ему дочь. Старик просто хотел, чтобы в Петере проснулась любовь к ребёнку и желание заботиться о нем без посторонней помощи. А для этого Петеру было необходимо немного побыть наедине с самим собой.
Придя домой, Петер прошёлся по комнатам, будто ища в них какую-то потерянную вещь, потом вышел во двор и сел на крыльцо. Он достал из кармана пачку сигарет, без которых теперь не мог обойтись, и закурил.
Татав выглянул из комнаты, посмотрел на Петера, и уже хотел сесть рядом с ним и поговорить, но подумал и не стал этого делать. Он только спросил:
– Ты не хочешь поесть?
Петер даже не повернулся в его сторону и вместо ответа отрицательно покачал головой.
– Но ведь ты уже второй день совсем ничего не ешь, – попытался уговорить его старик. – Тебе необходимо поесть, а то ты свалишься через день.
Петер встал и, не сказав ни слова, вышел со двора.
– Куда ты?! – крикнул ему вдогонку Татав.
Но Петер не ответил. Татав проводил взглядом его унылую сгорбленную фигуру, тяжело вздохнул и вернулся в дом.
Малышка Анна лежала в той самой детской кроватке, которую с такой любовью мастерил Петер. Татав подошёл к ней и остановился, глядя с благоговением на девочку. Она спала. Старик стоял, стараясь не дышать, и с замиранием сердца наблюдал за этим маленьким комком, в котором для него сейчас сосредоточился центр вселенной. А этот самый центр мироздания мирно посапывал носиком, смешно причмокивая алыми губками.