Это внешне.
На деле – Жорж прикладывает многочисленное усилие, чтобы сохранять все это, потому что верит в то, что показав слабость даже с самым близким, всерьез ослабеешь. А этот человек не мог признать в себе слабость. Никак! И ему казалось порою, что это еще больше отдаляет его от людей, а потому ему требовалось присутствие кого-то…
***
Время тревоги. Луиза пытается делать вид, что не замечает ничего, но куда денешься, когда под окнами – настоящая свалка из речей, криков, выкриков? Куда денешься, когда нельзя выйти из дома, чтобы не услышать и не увидеть толпу, которая сопровождает плевками и презрениями очередную позорную телегу, в которой сидит тот, кто бывал в доме? Куда денешься от слов, речей…
И даже если захочешь, уже не сбежишь. Ситуация обостряется. Луиза чувствует. Это чувствует и Люсиль. Луиза утешает ее, уже научившись, и говорит, что все будет хорошо. Но она юна и не очень умеет лгать. Впрочем, Люсиль не чует лжи – она желает обмануться хотя бы иллюзией того, что все пройдет вот-вот.
Вот-вот…
Каждый день давит свинцом. Вставать с постели все тяжелее. Кажется, что даже ветер стал гораздо злее и дует, налетает, терзает больнее, острее.
Тяжело заставить себя есть. В желудке будто бы камень. Мутит. От криков и толпы хочется держаться подальше: закрываются окна и двери, на улицу Луиза выходит редко, а от того, в полумраке комнат, даже днем, становится еще хуже. При выходе же – слезятся глаза.
Страх стискивает горло железной рукой. Хочешь или не хочешь, а заметить это придется. Уже нельзя не заметить.
Жорж редко вызывает ее к себе в кабинет. Обычно приходит к ней сам в спальню или обеденную залу. Луиза уже смутно догадывается, что будет очень важный разговор, но еще находит в себе делать вид, что это совершенно не так. С беспечностью юности, за которой уже формируется маска, она входит к мужу.
Он всегда яростен. Он всегда в своих мыслях. Не сразу заметив ее присутствие, Жорж, наконец заговаривает и, как всегда, обходится без церемоний и формальных, пустых фраз:
-Ты знаешь, где мой тайник?
Луиза привыкла к такому обращению, но ей все равно не сразу удается сообразить, хотя память и услужливо подсказывает, где тайник, который Жорж ей показал сразу же в этом доме.
-Тайник? А…да.
-Точно? Помнишь? – ответ его не устраивает. Похоже, она слишком замедлилась с ним.
-Да, - уверяет Луиза. – Помню.
-Слушай меня, - Жорж выдает свою нервность. Впервые позволяет себе это. Его руки слегка дрожат, но он слишком взволнован, чтобы заметить это. – Слушай меня внимательно, Луиза! Если…если что-то случится, бери деньги из тайника, но смотри: не говори никому. Никому! Поняла?
Луиза кивнула, решив про себя, что говорить лучше не стоит.
-И убирайся из этого чертового города как можно дальше! – громыхнул Жорж. – Поняла?
Луиза кивнула.
Жорж как-то смягчился в голосе:
-Это для твоего же блага! Эти мерзавцы не оставят тебя в покое, если доберутся.
-Я сделаю так, как ты хочешь, - пообещала Луиза, давно уже понявшая, что ей, незнающей всей картины целиком, в самом деле, лучше не проявлять инициативы.
-И пусть тебя не оставит удача, - Жорж бросил взгляд в окно. Он уже думал о чем-то другом. Луиза ждала, не зная – скажет ли он ей что-нибудь еще.
Сказал.
-Вот еще, - Жорж отвернулся от окна и впился в Луизу горящим взором, его голос обрел зловещие нотки, от которых ей захотелось уйти подальше, - никогда…слышишь? Никогда! Ни при каких условиях не смей обращаться к Робеспьеру и его шайке приблудных псов!
Последние слова сорвались с его губ криком.
-Обещаю, - Луиза дрогнула. Ей стало страшно. Жорж, увидев ее испуг, понял, что перестарался, вспомнил, что она ни в чем не виновата и заторопился обнять ее и приласкать. В конце концов, он заботился о ней всерьез. Он мог не любить ее, но Луиза была ему женой, а это значит, что его долг – забота о ней, особенно, если…
Он оборвал свои мысли. Если! Нельзя допускать никаких «если». Это просто перестраховка!
Если! – ха-ха! Да кто посмеет тронуть его? У Робеспьера кишка тонка! Народ – за него горой. Он знает улицы, а улицы знают его.
Ха-ха! Он неприкосновенен.
***
Луиза не стала кричать и звать на помощь, когда пришли арестовывать ее мужа. Она не вопила из окон, призывая народ заступиться за любимца толпы. Она тихо позволила его арестовать, потому что он сам, прежде всего именно он сам позволил себя увести.