— Я буду скучать по тебе, Луиза. Не вздумай остаться в Париже навсегда.
Она улыбнулась:
— Не буду лгать, не раз воображала себе мадам Луизу на улице Риволи или на новом бульваре Османа, но пока об этом не может быть и речи.
— Из-за Пьера, конечно?
Луиза обольстительно пожала плечами.
— А разве могут быть другие причины?
— А откуда ты знаешь, что ваши пути в этот раз не пересекутся?
— Я спрашивала об этом Мари, она написала, что де Ганы в это время будут во дворце Сен-Клу вместе с императором и императрицей. Стефани заказала себе уйму платьев: императорская чета не любит, чтобы их гостьи оставались в одном и том же платье дольше, чем на несколько часов, или, не дай бог, надели его во второй раз. — Луиза засмеялась. — Неудивительно, что Уорт так разбогател.
— Дай бог ему удачи. — Уилл улыбнулся. — Кстати, обязательно передай ему мои наилучшие пожелания.
— Непременно.
Мысль о том, что она уезжает, была для Уилла невыносима. Он был человеком здравомыслящим и без причуд, но боялся, что однажды Париж или Пьер де Ган отнимут Луизу у него навсегда. Нет, между ними стоит не ее брак — муж у нее просто слюнтяй и эгоист, с которым у нее очень мало общего, — а сама ее французская натура плюс любовь к Пьеру. А это удручающе сокрушительное препятствие. Уилл питал к Луизе самые нежные чувства. Любит он или нет — это другой вопрос. В любви ему и раньше не везло, слава богу, все это давно забыто. Но любовь и мучительное физическое влечение — не одно и то же. Он просто надеялся, что со временем Луиза даст волю своей внутренней чувственности и раскроется во всей своей неповторимой женственности, которая пробуждает в нем такое сильное желание, а пока он будет ждать.
— Постарайся не слишком увязнуть во Франции, — со всей серьезностью посоветовал он, провожая ее. — Я не хочу, чтобы, когда придет время покидать Париж, твое сердце снова было разбито.
Ее сердце уже давно разбито вдребезги, но ему необязательно об этом знать. Луиза попыталась пошутить:
— Можешь за меня не переживать. Моя голова чересчур забита новыми идеями о коллекции для следующего сезона.
— Надеюсь.
— Пожелай мне удачи.
— А как же, моя дорогая Луиза. — Он наклонился и прикоснулся губами к ее щекам, как это принято во Франции при встрече и расставании. Поцеловать ее в губы он побоялся.
— Au revoir, Уилл. Я пришлю тебе одну из этих новомодных открыток, на которых все так свихнулись.
Она сдержала слово. Это была патриотическая открытка, на которой изображались император, императрица и наследный принц, купающиеся в блаженстве семейного очага. Он бы предпочел, чтобы она написала письмо — на открытках слишком мало места, но ее подпись стояла под самыми нежными приветствиями.
Когда Луиза вновь увидела Париж, он был окутан сверкающей дымкой навернувшихся на глаза слез горечи и счастья.
Катрин не могла встретить их на вокзале, поскольку был рабочий день, их поджидала Мари вместе со своими сыновьями. Роберт старательно скрывал свою скуку, пока женщины смеялись, болтали и восхищенно восклицали, любуясь на своих подросших отпрысков — Поль Мишель был очень высок для своих семи лет, одиннадцатилетний Гастон и восьмилетний Жан Филипп казались на вид очень сильными и здоровыми. Они завидовали повседневной одежде Поля Мишеля. Их мать в честь такого знаменательного события придумала им специальные наряды, мальчики ненавидели высокие гетры на пуговицах, в которых при ходьбе ныли колени, дурацкие пестрые блузы и шапочки с разноцветными кисточками. Их мать и сама однажды разрыдалась, когда кто-то сказал с издевательским смехом, что они похожи на двух попугаев, но потом вытерла слезы и заявила, что некоторые люди просто не понимают, что дети Уорта тоже должны одеваться эффектно, и им пришлось терпеть эти ненавистные наряды. Жан Филипп решил, что поколотит Поля Мишеля, если услышит от него хоть единую насмешку. Но Поль Мишель, казалось, не обратил никакого внимания на их наряды, увидев в мальчишках потенциальных друзей. Он просто достал из кармана мятый бумажный кулек и протянул им.
— Попробуйте английскую солодку, — произнес он на безупречном французском. — Если она прилипает к передним зубам, то кажется, будто их выбили.
Мари настояла на том, чтобы путешественники поехали к ним домой, где уже был накрыт обед. Перед зданием вокзала Мари и ее гостей дожидался экипаж с атласным салоном. Луиза обратила внимание на золотистую монограмму на дверце.