Катрин не стала ревновать Луизу к Мари Уорт и даже очень полюбила ее. Катрин отзывалась о ней не иначе, как «эта милая мадам Уорт» и даже перестала уничижительно отзываться о ее муже, хотя не могла избавиться до конца от прежней неприязни. Тем не менее, если у них с Луизой когда-нибудь заходил о нем разговор, он был уже «мсье Уорт», и не «этот надутый англичанин». Так Катрин делала комплимент Мари, о котором та даже не догадывалась, и для Луизы это было значительным утешением.
Ноябрь в этом году в Париже выдался дождливым, с раннего утра весь город окутывался мглой. Мадам де Ган, вновь прибывшая в Париж, пожаловалась на погоду сыну, когда тот заехал за ней в гостиницу, чтобы сопровождать на прогулку.
— Какой смысл гулять в такую погоду, Пьер? — заявила она, когда они подошли к ожидавшему ее экипажу. — Поедешь со мной на улицу Ришелье. Теперь, когда я узнала от своих парижских знакомых, что Гажелен и Обиге устроили там у себя незаурядное ателье и что там работает исключительно талантливый портной, думаю, можно снова оказать им честь своим посещением. Я решила, что он сошьет мне платье для завтрашней поездки в Фонтенбло.
Она уселась в карету и, когда сын занял свое место подле нее, в который раз подумала о том, как ему идет форма кирасира, особенно этот выходной китель и алые штаны с голубой полоской, в которых даже некрасивый мужчина смотрелся бы привлекательно. А ее Пьер, как ей казалось, был исключительно красив — поистине достойная дань памяти его галантному отцу и всем их предкам, которые на протяжении долгого времени следовали нерушимой традиции и становились военными, чтобы служить своему отечеству.
— Думаю, мама, — сказал он, когда карета тронулась с места, — нам можно поехать в Фонтенбло вместе, раз уж нас обоих пригласили.
— Это было бы замечательно.
Мари-Тереза де Ган редко принимала приглашения, присылаемые из Елисейского дворца, но на этот раз это было личное приглашение от принца-президента, и ей не терпелось поехать по своим особым соображениям. В детстве ей довелось познакомиться с бежавшими из Парижа семилетним Луи Наполеоном и его матерью Гортензией, экс-королевой голландской, когда ее родители предоставили им гостеприимный кров. Мари-Тереза де Ган помнила трагически красивые черты лица этой женщины, которая приехала к ним ночью вместе со своим младшим сыном в сопровождении одного-единственного адъютанта; ее напряженное храброе лицо хранило отпечатки недавно пережитого: потерю любовника, а перед этим еще и старшего сына, которого отнял у нее расставшийся с ней король. Обожавший мать, Луи Наполеон никогда не забывал тех, кто протянул ей руку дружбы в дни бедствий, и в течение многих лет продолжал переписываться с Мари-Терезой де Ган, когда ее родителей не стало.
Он стал крестным отцом ее сына, выслав своего представителя (он не мог присутствовать на совершении таинства, так как был в ссылке) и подарив меч с золотой рукояткой. Став принцем-президентом, Луи Наполеон неоднократно принимал ее у себя, и она всегда предпочитала менее шумные и более приватные вечера с небольшим количеством гостей тем пышным празднествам, на которых у нее почти не было возможности переговорить с ним. Втайне от сына она любила напомнить Луи Наполеону о Пьере, намекнув о его обязанностях крестного. Он мог содействовать продвижению Пьера по военной службе.
— Вы знаете, что в последнее время, когда принц-президент выезжает на конную прогулку, ему со всех сторон кричат: «Да здравствует император!»?
Она кивнула и восторженно закатила глаза.
— Да. Разве не чудесно? Но мы, вообще-то, всегда знали, что так и будет. Говорят, что референдум в конце этого месяца — дело уже решенное. — И она игриво постучала кончиками затянутых в перчатку пальцев по его руке. — Именно поэтому я и хочу посмотреть на эту молодую испанскую дворянку, которая тоже приглашена в Фонтенбло. Хочу лично убедиться, что она достойна звания императрицы.