— Луиза…
Но тут из-за двери, ведущей в соседнюю комнату, послышался сонный голос:
— Луиза? Это ты?
— Я. Спокойной ночи, Катрин. Про пьесу я тебе утром расскажу. — Луиза осторожно прикрыла дверь, заметив досаду на лице Пьера. Видимо, он был уверен, что они здесь вдвоем. — Катрин — моя мать, сестра и опекун, — объяснила Луиза. — Катрин должна знать, что я благополучно вернулась домой.
— А разве тебя не тяготит, что приходится отчитываться перед кем-то?
— Иногда, — призналась Луиза, — но я обязана ей всем, что у меня есть. Не приюти она меня тогда, как я тебе рассказывала, сейчас моя жизнь была бы совсем другой. — Если бы я вообще выжила. Одно из воспоминаний моего детства — это как мне приходилось сражаться за корку хлеба не на жизнь, а на смерть. Тебя это удивляет?
— Нет, мне грустно слышать, что тебе пришлось столько пережить. — Пьер перебирал пальцами ее роскошные мягкие волосы. — Как бы мне хотелось компенсировать тебе все твои былые лишения. Дать тебе все, чего бы ты ни захотела. Подарить такое счастье, о котором ты и не мечтала.
Она сердито вырвалась из его рук, прекрасно понимая, какие слова последовали бы за этими, не останови она его. И быстро закрыла ему рот.
— Ни слова больше. Ни слова. Не вздумай предлагать мне никакую компенсацию!
Она не винила его за то, что он попытался предложить ей постель, но ей казалось, что она умрет от отчаяния, если он когда-нибудь предложит ей нечто, равноценное пресловутым нижним юбкам. Она не сможет быть второй Катрин, не сможет покорно дожидаться, когда ее возлюбленный соизволит выделить ей какое-то время, как бы сильно ни любила его. И если сейчас, после ее слов, он навсегда уйдет, то пусть уходит. Гордость не позволит ей удерживать его.
Но Пьер не ушел, хотя был сильно удручен столь резким отпором. У каждой гризетки своя цена, поэтому нужно выждать время, чтобы ее узнать. А пока он будет продвигаться к своей цели с помощью обещаний. Он стал целовать ее шею, плечи и все открытые соблазнительные участки тела. Его поцелуи пробудили в ней чувственную дрожь, она слышала, как колотится ее собственное сердце, и когда он ощутил губами их сумасшедшие удары, то крепче поцеловал нежные очертания ее грудей. Ее руки, как будто повинуясь собственной воле, обхватили его голову и прижали к себе. Когда же наконец он нашел ее губы своими губами, она ответила с такой нежной страстью, что было очевидно — она сдерживается из последних сил. И только присутствие другого человека в соседней комнате и страх, что сюда могут войти, удержали его от дальнейших действий.
Спустившись по темной лестнице и выйдя из подъезда на улицу, Пьер решил, что знает, что следует предпринять. Он уже и раньше подумывал о том, чтобы найти в Париже место, где можно было бы проводить свободное от службы время, и теперь без промедления примется за поиски. Ему просто необходимо бывать где-нибудь с Луизой наедине. Теперь, кажется, он узнал ей цену. Любовь. Она сама все сказала своим поцелуем. Но самое невероятное — он влюбился. Пьер никогда еще не был так влюблен, поэтому и обращался с ней с самого начала так, как никогда бы не стал вести себя с любой другой девушкой ее круга. Луиза, Луиза… Он жаждал ее каждым нервом, каждой клеточкой своего тела при одних звуках ее имени. Луиза. Любимая Луиза.
На следующий день дворцовая охрана известила, что Луи Наполеон объявил о своей помолвке с Евгенией де Монтихо и огорошил всех тем, что гражданская церемония состоится через неделю, а венчание пройдет со всей пышностью на следующий день после этого. Многие сочли подобную спешку неприличной для жениха-императора, однако другие, знавшие его достаточно хорошо, понимали, что попросту его страсть к этой даме дошла до предела. Тех, кто отвечал за организацию процессии и переделку дворцовых экипажей (на многих из них еще сохранился прежний императорский герб), испугал предоставленный им срок — семь дней. Для портных же и поставщиков дорогих тканей помолвка означала еще более лихорадочную деятельность, чем они предвидели. Уорт неустанно принимал заказы, с покупательниц едва успевали снять мерки, как выбранная ими материя тут же оказывалась в раскройном цехе. Это был тот самый толчок, который требовался, чтобы заставить работодателей Уорта уступить его настойчивым требованиям и значительно расширить ателье. Он с Мари, Луизой и всей остальной командой трудились день и ночь, выполняя заказы. Такой же ажиотаж был во всех парижских мастерских. Если у Луизы выдавалась свободная минутка, она отправлялась посмотреть платья, сшитые для мадемуазель де Монтихо в приданое, которые выставляли на публичное обозрение. Луиза запоминала каждую подробность тех сорока четырех платьев, которые сшили мадам Пальмир и Виньон, и, как бы они ни были великолепны, от розового муара с кружевными оборками до отороченной перьями изумрудной тафты, ни одно из них не могло затмить то, что придумывал Уорт.