Стефани отплыла вместе с мадам де Винсен в начале ноября. Путешествие прошло замечательно: погода на Средиземном море была относительно спокойной, а капитан с офицерами судна снабжения оказались предупредительны и вообще составили весьма приятную компанию. Они сошли в суетливом шумном черноморском порту, где их встретил капитан Дегранж. Он выразил соболезнование мадам де Винсен, отметив отвагу ее супруга, которая всем им послужила примером, после чего небрежно поздоровался со Стефани, однако в его глазах читалось восхищение, какое она не раз видела во взгляде других мужчин.
— Капитан де Ган сейчас с вами? — спросила наконец Стефани.
— Нет, но за ним послали, и сегодня вечером вы его увидите.
— Он знает, что я здесь?
Капитан Дегранж покачал головой:
— В официальных приказах не даются разъяснения личного характера, мадемуазель. Ему сообщили, что он должен явиться в штаб генерала Боске, где пробудет в течение трех дней. — Дегранж сдержал улыбку. — Воображаю, как он заинтригован. Завидую тому, что его ожидает столь восхитительный сюрприз.
Под эскортом нескольких конных уланов вдова с девушкой ехали сперва в каком-то старом местном экипаже, который специально подогнали в порт, а потом — верхом на лошадях, впереди волочившегося армейского фургона, груженного их багажом. Стоял мороз, повсюду были снежные заносы, обнажившаяся местами земля была того же серого цвета, что и небо. Они проехали мимо французского военного лагеря, освещенного красно-золотистыми отблесками костров, от которых поднимался дым, но на них почти никто и не взглянул, потому что они были так плотно закутаны, что солдаты даже не догадались, что это женщины. Стефани сильно удручил их оборванный вид: кто-то кутался в одеяла, чтобы согреться, некогда сверкающие краги были грязные и залатанные. На многих были русские шинели и другие предметы одежды, в том числе казацкой, и ей даже не хотелось думать, каким образом они им достались.
По пути им встретился отряд британских солдат, дисциплинированных и подтянутых, прошедших бодрым маршем, но в целом одеты они были не лучше ее соотечественников, если не считать их безупречно белых ремней. Судя по тому, что рассказал ей капитан Дегранж, у британцев условия были гораздо хуже, чем у французов в эту первую ужасную зиму, и, если бы не мисс Найтингейл, то умерших от ранений было бы гораздо больше из-за отсутствия больничного оборудования. Стефани подумала, что плохо приходится и туркам, мимо лагеря которых они проезжали: уж слишком исхудавшие были у них лица, видимо, не только из-за недостаточного питания, но и в силу других невзгод.
Наконец их с мадам де Винсен привезли в деревню, разгромленную в одном из сражений. Штаб генерала Боске располагался в самом большом здании, дважды поменявшем хозяев, пока французы не удостоились всех почестей с падением Севастополя. Расписные потолки и золоченая лепнина еще хранили следы былой роскоши, но из обитых дамастом стен были вырваны канделябры, тяжелая мебель, которую еще не успели растащить, была изранена саблями и мечами, кое-где глубоко в дереве засели мушкетные пули. Но от пола до потолка возвышались пышущие жаром печи, сквозь решетки которых весело поблескивало пламя, и Стефани с мадам де Винсен с радостью сбросили свои тяжелые верхние одежды.
— Я приношу свои извинения за некоторый беспорядок, — криво усмехнулся капитан Дегранж, — но, поверьте, нам предоставят все удобства, и, смею вас уверить, когда вечером сюда вернется генерал Боске, он будет польщен не менее всех нас, если вы присоединитесь к нам за ужином.
Когда мадам де Винсен со Стефани поднялись в свои смежные спальни, их там уже поджидали две горничные, молчаливые крестьянки в обшитых тесьмой белых платках, закрывавших лоб и волосы, очень опрятные и аккуратные. Приплывших путешественниц напоили горячим чаем из самовара, который разлили, положив туда ломтики лимона, в чашки из тончайшего фарфора, видимо, каким-то чудом не попавшиеся в лапы французским и русским мародерам, и подали сладкие белые булочки и крошечные лепешки с тмином.