Слабость. Обо мне говорят разное. Но не называют слабаком. Я никогда не колебался, легко резал и калечил людей. Я должен был не колеблясь взять Арию, не обращая внимания на ее страх и слезы. Надо было, чтобы не видеть ее испуганного лица, поставить ее раком и трахнуть. Именно этого от меня ждут.
– Слабый, потому что не захотел насиловать свою жену? – дрожащим голосом спросила она.
Я непроизвольно сжал крепче пальцы на ее талии. Изнасилование… мы оба знали, что никто в нашем мире не станет это так называть. Что бы я ни сделал с Арией, все посчитают это моей привилегией, моим законным правом.
Я натянуто улыбнулся.
– Слабый, потому что не взял то, что принадлежит мне. Традиция кровавых простыней у сицилийской мафии это в равной степени и доказательство чистоты невесты, и безжалостности мужа. И как ты думаешь, что это обо мне говорит? Ты полуголая лежишь в моей постели, беззащитная, в моей власти. Ты принадлежишь мне и все еще остаешься девственницей, как и до нашей свадьбы?
Ария со страхом посмотрела на меня.
– Никто не узнает. Я никому не скажу.
– Почему я должен тебе верить? У меня нет привычки доверять людям, особенно тем, которые меня ненавидят.
Ария потрогала порез на предплечье, взгляд ее потеплел.
– Я тебя не ненавижу.
Кому, как не ей, ненавидеть меня? Теперь, когда она стала моей, я ни за что ее не отпущу. Она останется в заточении в золотой клетке. Да, гарантированно к ней никто не применит насилия – я дал себе слово – но Ария до конца своих дней обречена на жизнь без любви и нежности.
– И ты можешь доверять мне, потому что я твоя жена. Я не выбирала этот брак, но в моих же интересах извлечь из этого союза максимум. Предав твое доверие, я ничего не получу, но, продемонстрировав свою преданность, выиграю многое.
В этом она права. Инстинкт самосохранения подсказывал ей попытаться завоевать мое доверие – даже если это изначально провальный план. Она в моей власти и нуждается в моем расположении. Ария была умна, но не знала о степени коварства моих дядей и кузенов. А я отлично их знал.
– Мужчины, ожидающие в гостиной, – хищники. Они охотятся на слабых и больше десяти лет ждали признаков слабости от меня. Как только заметят, тут же набросятся.
Моя дядя Готтардо так и не простил меня за то, что я раздавил горло его сыну. Он только и ждет возможности со мной расквитаться.
– Но твой отец… – Ария нахмурилась.
– Если отец подумает, что я слишком слаб, чтобы контролировать Семью, он с удовольствием позволит им меня разорвать.
Отцу по большому счету плевать на меня. Я должен гарантировать продолжение рода. Я жив, пока он считает меня достаточно сильным и жестким. Как только ему покажется, что я дал слабину, что не достоин занять место Дона, он усыпит меня, как бешеную собаку.
– А что насчет Маттео?
Отец не теряет надежды, что Маттео почувствует вкус крови, как только перед братом замаячит шанс стать Доном в обход меня. Ему ни за что не понять, что мы с Маттео связаны не прагматическими соображениями или необходимостью. Мы не враги. Мы с братом готовы друг за друга умереть. Отец же ненавидит своих братьев, впрочем, они ему платят той же монетой. В живых он оставил их потому, что того требовала честь. И, конечно, ему как Дону чертовски приятно отдавать им приказы, наблюдать за тем, как они ползают у его ног и всеми силами стараются ему угодить.
– Я доверяю Маттео. Но он импульсивен. Он может погибнуть, пытаясь защитить меня.
Ария кивнула так, будто понимает меня. А может, в самом деле понимает. Как женщину, в большинстве случаев ее ограждали от жестокости нашего мира, но это не значит, что она ничего о нем не знает.
– Никто во мне не усомнится, – заверила она. – Я дам им то, что они хотят.
Я недостаточно хорошо знал Арию, чтобы судить о ее умении лгать. Медленно приподнявшись, сел, чтобы как следует осмотреть жену. Она лежала на спине, волосы разметались по подушке, а очертания груди сквозь тонкую ткань ночной сорочки бессовестно меня дразнили. Ария заинтересованно пробежалась взглядом по моему торсу, и в трусах стало тесно. Когда наконец наши глаза встретилась, на щеках у нее расцвел румянец.
– Когда придут гарпии, тебе следует надеть нечто посущественнее, чем это жалкое подобие ночной сорочки. Не хочу, чтобы они видели твое тело, особенно бедра. Пусть гадают, оставил ли я на тебе отметины, – сказал я, задержавшись взглядом на ее розовых губах. – Но мы не можем скрыть от них твое лицо.