Изнутри донеслось тихое всхлипывание. Я увидел кровать, где лежала распростертая связанная Нина. Избитая, окровавленная, голая.
– Блядь! – процедил Маттео.
Отец не впервые творил такую дичь. Я достал нож, Маттео последовал моему примеру. Нина поскуливала, пока мы освобождали ее от пут – я разрезал веревку на лодыжках, а Маттео на руках. Она попыталась сесть, но, видимо, довольно долго пролежала в таком положении связанная, и конечности затекли.
Я поднял с пола валявшийся тут же атласный халат и накинул на неё, а потом помог ей сесть. Присев на корточки, чтобы наши с ней глаза оказались на одном уровне, я спросил:
– Почему ты не сбежишь?
– Он бы послал его за мной, – кивнула Нина на Маттео.
Маттео был лучшим охотником Семьи. Он выследил нескольких сбежавших предателей.
– Маттео бы тебя не нашёл, – тихо сказал я.
– Я не могу. – Она отчаянно помотала головой. – Куда мне идти? Что я буду делать? Это мой мир.
Я выпрямился. Нина готова терпеть садистские замашки отца, потому что ей нравится роскошь и деньги, которые он ей даёт. Я не понимаю этого и даже пытаться не стану.
В коридоре раздались шаги, и я отошёл от неё. В дверях появился отец, одетый в темный костюм и рубашку с воротником-стойкой.
– Сальваторе, – жеманно пролепетала Нина.
Отец даже не взглянул на неё, он смотрел только на меня и Маттео.
– Почему бы вам двоим не вставить ей? Я не против поделиться со своими сыновьями.
Он и раньше предлагал ее нам. И я не уверен, может, он таким образом нас проверял или действительно не против того, чтобы кто-то прикасался к тому, чем он владеет. Как же я его ненавидел! Я не понимал его мотивов. Он был отвратительным чудовищем. Вместо того, чтобы защищать свою женщину, он обращается с ней как с дерьмом. Я никогда не обижу Арию и уж тем более никому не позволю увидеть ее обнаженной или тронуть ее, не дай Бог. Я прикончу любого, кто вздумает забрать ее у меня. Она всегда будет только моя.
– У Луки для этого есть его юная милая жена. Зачем я ему? – торопливо сказала Нина, как будто действительно думала, что я не против принять это предложение. Я в прошлый раз отказался и сейчас не собирался. Ей и так хреново от того, что с ней сделал отец.
– Она такая скромная и миниатюрная. Могу только представить, как приятно будет поучить ее уму-разуму, да? – Нина так говорила, как будто от страданий других женщин ей самой становилось легче.
Я ненавидел и жалел ее одновременно.
– А ты, Маттео? – поинтересовался отец.
– Я предпочитаю женщин помоложе и посимпатичнее, – брякнул он.
Он, конечно, лукавил. Нина ненамного старше тех женщин, что бывали в наших с ним постелях. У неё были длинные каштановые волосы, прекрасная фигура и симпатичное личико.
Отец пожал плечами и повернулся к жене, которая уже успела завернуться в халат.
– Возьми с собой одного из телохранителей и пойди купи себе пару платьев и туфель. – Она улыбнулась и кивнула. – Но сначала накрасься, а то дерьмово выглядишь, – добавил он.
Развернувшись, я вышел из комнаты, наплевав на то, что отец хотел со мной поговорить. Маттео шёл рядом, в его глазах полыхала ярость. Та же ярость, что чувствовал я сам. Может, нам стоит просто убить его? Убить прямо сейчас и подстроить, чтобы выглядело так, будто это сделал кто-то другой. Никто не расстроится из-за его кончины. Ни одна живая душа.
– В мой кабинет, – приказал отец, догоняя нас.
Он не спеша устроился в кресле, откинулся на спинку и уставился на нас с Маттео.
– Лука, расскажи, как твоя невеста? Ты удовлетворен? – спросил отец, пошло ухмыляясь.
Пока что в своём браке удовлетворения я не получаю, но отцу об этом знать не нужно.
Я ухмыльнулся.
– Конечно. Как ты и сказал, она самая красивая женщина, что я когда-либо видел.
– Так и есть, – отозвался отец со странной интонацией в голосе, и волоски на загривке у меня встали дыбом.
Маттео смотрел то на него, то на меня, и его взгляд ясно говорил одно: он меня поддержит. Если я подам знак, он прирежет этого ублюдка. И я серьезно обдумывал эту возможность, потому что ненавидел его за то, что он сделал с матерью, за то, что делает с Ниной и другими женщинами, ненавидел за то, что он изломал наше детство и продолжает разрушать наши жизни как только может, но в эту секунду я ненавидел его сильнее всего – за ту чертову голодную интонацию в его голосе, когда он заговорил об Арии.
Отец прищурился, глядя на меня. Я понял, что не успел скрыть от него собственнический инстинкт и тем более мысли об убийстве. Я собрался, пытаясь решить, как лучше его убить… выстрелить в камеру в углу и затем убить охранников, до того, как они успеют вызвать подкрепление. Я знал, что наши люди ненавидели отца, но и того уважения, что они питали ко мне, недостаточно, чтобы сделать меня Доном, по крайней мере, в объединённой Семье. Произойдёт раскол между теми, кто предан моему отцу – или делает вид, из соображений своей выгоды – и теми, кто поддерживает меня. Это будет конец Семьи. Синдикат воспользуется ситуацией, чтобы нанести удар, и перемирие тут не поможет. Семья – мое будущее, я должен стать Доном по праву рождения.