Слабый. Люди могут многое сказать обо мне. Слабость не в их числе. У меня не было проблем с тем, чтобы выполнять все, что необходимо, не составляло труда причинять боль и сокрушать. Мне следовало без колебаний заявить свои права на Арию, не стоило беспокоиться из-за ее страха и слез. Мне следовало поставить ее на колени и трахнуть сзади, чтобы не видеть страха в ее глазах. Вот, чего люди ожидали от меня.
— Слабый, потому что не захотел насиловать собственную жену? — спросила она, ее голос дрожал.
Мои пальцы напряглись на ее талии. Изнасилование — мы оба знали, что в нашем мире никто бы не посмотрел на это в подобном ключе. Не важно, как бы грубо я трахнул Арию, все бы назвали это моей привилегией, правом.
Мои губы изогнулись в едва заметной улыбке.
— Слабый потому, что не взял то, что должен был. Традиция кровавых простыней у сицилийской мафии — главное доказательство чистоты невесты и беспощадности мужчины. Так, как думаешь, что скажут обо мне, когда ты лежишь в моей кровати полуголая, уязвимая и моя, но все еще нетронутая, как и перед брачной ночью?
Страх засиял в глазах Арии.
— Никто не узнает. Я никому не скажу.
— С чего я должен верить тебе? У меня нет привычки доверять людям, особенно тем, которые ненавидят меня.
Ария коснулась раны на моем предплечье, ее глаза были мягче, чем прежде.
— Я не ненавижу тебя.
У нее были все права на это, потому что я обладал ею, и она никогда не покинет меня, потому что моя. Ария оказалась заточена в дорогую золотую клетку, в безопасности от проявлений жестокости, потому что в этом я поклялся сам себе, но вынужденная жить без любви и нежности.
— Ты можешь доверять мне, потому что я твоя жена. Я не выбирала этот брак, но, как минимум, я могу попытаться получить максимум от этого брака. Я ничего не выиграю, предав твое доверие, но получу все, показав, что я на твоей стороне.
Она была права. Это было важным проявлением инстинкта самосохранения — ее желание добиться моего доверия, даже если это и были бесполезные попытки. Она была в моей власти и нуждалась в моей благосклонности. Ария была умной женщиной, но она не знала моих коварных дядей и кузенов так, как знал их я.
— Мужчины, ожидающие нас в гостиной, — предатели. Они молятся любому проблеску моей слабости, они ждут этого более десятилетия. Стоит им увидеть его, и они набросятся.
Мой дядя Готтардо никогда не простит меня за то, что я раздавил горло его сыну. Он дожидается малейшего шанса, чтобы избавиться от меня.
Ария нахмурилась.
— Но твой отец...
— Если только мой отец на секунду подумает, что я достаточно слаб, чтобы управлять Семьей, он с радостью позволит им разорвать меня.
Отец никогда не заботился обо мне. Я был всего лишь гарантией продолжения кровной линии. Пока он будет видеть во мне силу и беспощадность, я буду жив. Если же закрадется мысль о моей слабости, если он задумается, что я не смогу быть Капо, он пристрелит меня как бешеную собаку.
— А Маттео?
Отец все еще верил, что Маттео почувствует жажду крови в ту секунду, когда поймет, что у него есть шанс стать доном, несмотря на меня. Он никогда не понимал, что я и Маттео не враги, нас связывали не только необходимость и прагматизм. Мой брат и я умрем друг за друга. Мой отец ненавидел своих братьев так же, как и они его. Он сохранял их жизни лишь потому, что так диктовал кодекс чести и потому, что было чертовски приятно раздавать им команды в качестве Капо, заставлять их ползать у его ног и пытаться остаться у него в милости.
— Я доверяю Маттео, но он слишком импульсивный. Он может лишить себя жизни, пытаясь защитить меня.
Ария кивнула, будто бы понимая. Может, так оно и было. Она была женщиной, защищенной от большей части жестокости нашего мира, но это не значит, то она вовсе ничего не знала.
— Никто не усомнится во мне, — вымолвила она. — Я дам им все, чего они хотят.
Я не знал Арию достаточно хорошо, чтобы оценить ее умение врать. Я медленно сел, с этого места мне открывался куда лучший вид на тело моей жены. Она лежала на спине, ее волосы окружали ее голову, очертания ее груди дразнили меня сквозь тонкий материал ночной рубашки. Ария с любопытством рассматривала мое тело, и мой пах напрягся от неопытности ее разглядываний. Когда глаза Арии, наконец, встретили мои, ее щеки вспыхнули.