– Нет, что Вы! Это очаровательно. Вы – художник слова, и Вы видите их такими. Если бы я писала о сиренах, я бы изобразила их более каноничными: во плоти, с рыбьими хвостами. Мои сирены усыпили бы моряков и разорвали на части.
– Не верю, что Вы так жестоки, Лунь, – рассмеялся Илья Алексеевич.
– Почему же?
– Вы – самое милое создание, которое я встречал.
Они посмотрели друг другу в глаза несколько более продолжительно, чем обычно. Девушка смутилась и отвернулась от небритого мужественного лица.
– Вам действительно понравилось?
– Уверяю. Но у меня есть одно замечание по поводу стилизации текста.
– Готов выслушать.
– Все прекрасно, но манера повествования, как по мне, постоянно норовила соскользнуть, измениться, а в таком сюжете, воплощая миф, она должна быть выдержана в одном ключе. Вам, чтобы настроиться на нужный лад, перед написанием следовало бы открыть «Одиссею», и тогда… буквально за полчаса чтения Вы бы пропитались нужной атмосферой, прониклись древнегреческим духом морских странствий и… таинственных существ, детей богов и моря, опасностей. Уверена, Вы могли бы и лучше.
– Что ж, это справедливое замечание. Я не подумал о Гомере, как ни странно. Да, он бы задал мне планку. Согласен с Вами.
Когда дело касалось творчества, Лунь никогда не льстила Илье. В плане искусства она была с ним максимально честна и порой говорила такие вещи, которые могли обидеть, скажи их кто-то другой. Если она выступала критиком, а Вилин – трепетным автором, то девушка прямо указывала на все недостатки. Художественность стала для них тем новым измерением, в котором обычные отношения между людьми не работали.
Вилина покоряла в Лене эта прямолинейность. Всегда он боялся критики, но когда получил ее, благодарил Лену и даже слегка не обижался.
– Вы со мною честны, и это замечательно. Я понял, что без критики писатель не может расти. Это как масло для механизма, который склонен ржаветь.
Сам же он почти никогда не делал замечаний текстам Луни. Просто они казались ему идеальными.
Несмотря на протесты жены и племянницы, Вилин продолжал встречаться с Лунью. Все шло просто замечательно. С появлением преграды они сблизились еще больше, чем прежде. Вскоре Илья предложил Лене встречать ее после института и провожать домой, обнимал при встрече и на прощание, – но все это было исключительно по-отечески.
«Интересно, если я внезапно пропаду из его жизни, будет ли ему больно?» – спрашивала себя Лунь. Она была уверена, что все идет по плану, и будто бы Илья постепенно в нее влюбляется, сам того не осознавая. Лена выжидала момента, когда сможет сказать Вилину о своих чувствах, не опасаясь, что это окажется не взаимно. Ей казалось, что этот момент все ближе, предчувствие его витало в воздухе между ними, когда они смотрели друг другу в глаза.
Глава 16. Миф и скандал
«Опасен женский гнев, каждый должен его остерегаться! Чем сильнее женщина любила, тем ужаснее она мстит. Быстро рождается любовь женщины, быстро рождается и ее ненависть, и, раз загоревшись, неприязнь держится упорнее дружбы. Женщины умеют умерять свою любовь, но не ненависть».
«Тристан и Изольда»
«… если она мужчине докучает своей любовью, он покидает ее и, чтобы от нее отделаться, идет на подлости. Такова судьба всех чувств. Наше сердце – это клад; растратьте его сразу, и вы нищий».
О. де Бальзак «Отец Горио»
Сказка о Змее
«В далекие времена в далеких северных землях у подножия скал, за гребнем которых шумел океан, соленый и буйный, примостилась деревня, в которой все и случилось. Высокий горный хребет верным полукольцом защищал многочисленных жителей от ледяных ветров, сокрыв за собою бесконечное белое море, недоступное глазу человека. И многие, пытаясь добраться до побережья, бесследно пропадали в глубоких скалистых расселинах – оскалах этих гор.
Так продолжалось десятилетия. А потом – нечто неладное произошло на Малой Земле, отчего весь Мир двинулся с места, и каждый из рода людского ощутил на себе этот сдвиг. Небо потемнело, стало свинцовым и низким, с редкими багровыми проблесками, пульсирующими, словно вспухшие вены. Даже воздух изменил свой привкус. Жители деревни затравленно озирались, вскидывали головы, вглядывались в темноту, которая стала опасной и кислой, как желтый древесный плод. По ночам она не давала сомкнуть глаз, шевелилась за окном червивыми шорохами, леденящими сердце.
Поговаривали, что там, в горных пещерах и подземных каналах, поселилось кровожадное исчадие зла, посланное в наказание за людские грехи. Путешественники рассказывали о Змее, которому тысячи лет. Согласно преданиям, нельзя было убить это существо, ибо лишь оно могло уничтожить себя, когда придет время. Невероятных размеров достигало чудовище, однако не прекращало расти. Волхвы заверяли: однажды Змей станет столь длинным, что обхватит собою весь мир. И едва он дотянется пастью до хвоста своего, небо погаснет навечно. Так поведали духи предков, вышедшие из могил, и нельзя было не верить их словам.