Хуан Вильегас, не смущаясь грозным видом солдат, приблизился к Гуттену и кротко спросил:
- Неужели вы, сударь, с вашим добрым сердцем оставите нас безоружными на милость окрестных дикарей?
- Есть о чем говорить! - отвечал тот.- Ваш язык - лучшее оружие Карвахаля. Вы сплетете очередную интригу, предадите все и вся и обратите индейцев в рабство.
К его отряду присоединились и те, кого Карвахаль вывел из Коро: Пласенсия, Ромеро и Диего Руис Вальехо. Но зато Кинкосес, командовавший арьергардом Гуттена, теперь стоял как вкопанный, глядел на него печальными глазами и явно не собирался следовать за ним. Точно так же вел себя и Диего де Монтес. Лекарь Перес де ла Муэла с равнодушным видом беседовал с Альмарчей и Лимпиасом. Перико и Магдалена сидели вдвоем в седле норовистого коня. Падре Тудела осенил уходящих крестным знамением, словно расставаясь с ними навсегда. Филипп объявил во всеуслышание:
- Доводится до сведения всех, что я, Филипп фон Гуттен,- единственный законный губернатор Венесуэлы! Я направляюсь в Коро, откуда пошлю письмо императору. Отряд галопом выехал из Токуйо. Не успели проехать и полулиги, как из густых зарослей вынырнул Янычар.
- Благословенны гурии и праведники, ниспославшие тебе удачу!
Узнав обо всем, что произошло на площади, он сказал:
- Хорошо, что забрали лошадей и оружие: по крайней мере его не повернут против нас. Людей у них - даже если не принимать в расчет индейцев - несравненно больше, чем у нас. А этот писец пугает меня сильней, чем все султанское воинство: он хитер как черт и коварен, как сам Великий Евнух.
Гуттен велел двигаться по дороге на Кибор.
- Что ты делаешь, Филипп? - недоуменно спросил Янычар.- Что мы там забыли?
- Я хочу, чтобы отряд восстановил силы в Баркисимето.
- В своем ли ты уме? Враг преследует по пятам, а ты задумал отдыхать? С заходом в Баркисимето мы явимся в Коро на восемнадцать дней позже. Если же двинемся по берегу Токуйо, как советует Перико, то дойдем до подножья сьерры дней за восемь.
- Я ничего не боялся и не боюсь,- с вызовом отвечал Филипп,- кроме мучительного перехода через сьерру: он грозит нам куда большими опасностями, чем все хирахары.
По прибытии в Кибор он велел было разбить лагерь, но воспротивился Янычар:
- Ради бога, не надо! Они на то и рассчитывают, что ночью мы устроим привал. Погляди - сегодня полнолуние, совсем светло; мы вполне можем прошагать еще несколько лиг.
- Не будет этого! - непреклонно сказал Филипп.- Я не собираюсь удирать от преследователей, как жалкий трус. Кого мне опасаться? Карвахаля? Я победил его, и я его унизил. Он потерял почти всю свою конницу и большую часть оружия. Жаль, что ему досталась добыча и план покорения Эльдорадо.
Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, он приказал своим тридцати всадникам устроить бивак под сенью небольшой рощицы, прохлада которой была особенно желанна после перехода по колючим зарослям.
30. КЛЯНУСЬ МАГОМЕТОМ!
Филипп улегся в гамак и устремил взгляд на лунный диск, полускрытый переплетением ветвей. Ему казалось, что он то возносится куда-то ввысь, то погребен заживо.
Завершался этот бурный, богатый событиями и неожиданностями день день его триумфа, и только поведение Каталины вселяло в душу Филиппа недоумение и досаду. Янычар подтвердил его подозрения: да, там, у реки, Каталина заманила его в засаду.
- Если бы я не подоспел вовремя, песенка твоя была бы спета. Я узнал это от солдат за минуту до того, как они попытались схватить меня.
- Это не женщина, а дьяволица! - отвечал ему Гуттен.
- Э-э, дон Филипп, какая там дьяволица! Самая обыкновенная шлюха. У этих тварей особенный дар: они нутром чуют удачу. И не мудрено: они ведь с рождения должны быть настороже. Они широко открывают объятья первому встречному, но глаза у них открыты еще шире, и уж они своего не проморгают, будь уверен. Раз попавшись, они начинают морочить других и взыскивают с дурней то, что задолжали им прохвосты. Мне ли не знать этого - я ведь сын знаменитой проститутки "Уноси ноги", потаскухи по ремеслу и отравительницы по призванию.
Филипп, улыбаясь, слушал его, мысленно сравнивая речи Герреро с тем, что когда-то в Арштейне говорил ему их замковый капеллан: "Чем красивей женщина, тем больше вероятия, что она - орудие сатаны, только и мечтающего погубить таких юношей, которые, подобно тебе, принесли обет целомудрия".
Как потешался над этим Федерман!
"И ты, и твой монашек просто с ума спятили! Что общего между женщиной и сатаной? И мужчины, и женщины повинуются непреложному закону, а такие красавицы, как Берта, едва ли не с пеленок знают, что способны покорить мир, вот они и тешатся с кем и сколько их душе угодно. Оттого и проистекает их уверенность с теми, кому они по сердцу: они точно вода для жаждущих уст. Если, как обычно это бывает, лицо воздыхателя в их присутствии озаряется радостью, они тотчас начинают ломаться и жеманничать: сегодня, мол, нет, но завтра - ваша. И ведут они себя в точности как суки в поре - убегают от кобелька, чтобы потом остановиться и отставить хвостик. Но если им попадается такой, на кого их ужимки не действуют - вот ты, например,- то они готовы позабыть и приличия, и стыд, лишь бы добиться своего. И уж тогда не ты их обхаживаешь, улещиваешь и прельщаешь, а они сами сбрасывают с себя одежду и взбивают подушки. Вот чем объясняются все твои приключения с бабами: вовсе они не бесстыдные дщери сатаны, а ошалевшие от похоти самки, позабывшие о притворстве".
Гуттен предавался этим воспоминаниям, вслушиваясь в стрекот цикад, нарушавший безмолвие ночи. Сон не шел к нему. Во рту пересохло. В десяти шагах от него журчал ручеек. Весь отряд спал. Лишь четверо часовых - по одному на каждую сторону света - охраняли сон своих товарищей. Гуттен медленно направился к ручью, ничком бросился на землю и припал губами к роднику. Ощущение того, что рядом кто-то стоит, пронизало его: он поднял голову. На другом берегу стояла, улыбаясь ему, женщина.
- Ваша милость! Очнитесь! Что с вами? - говорил один из часовых, с силой тряся его за плечо.