- Вот и Лютер так считает,- со скрытым ехидством заметил Федерман.
- Мои слова вовсе не значат, что я хоть в чем-то согласен с этим Антихристом во плоти. Я верный сын святой римской апостольской церкви,поспешил заявить Спира.
- Кто же в этом сомневается? - прикидываясь дурачком, спросил Федерман.
Гуттен беспокойно заерзал на стуле, благодаря судьбу, что Гольденфинген плывет на другом корабле.
- Да,- продолжал Спира,- я считаю, что всякая ведьма должна быть сожжена. В Швабии, в южногерманских землях, мы послали на костер больше двадцати тысяч этих тварей. Я самолично присутствовал при многих сотнях казней.
- Вам нравится, должно быть, глядеть на огонь? - с издевательским простодушием спросил Федерман.
- Нет! Это зрелище никому нравиться не может, но оно охраняет душевное здоровье народа. Я учился теологии в Гейдельбергском университете и...
- Кто знает, получи вы докторскую шапку, быть может, стали бы генералом Святейшей Инквизиции, а не плыли бы за тридевять земель во главе отряда проходимцев и бродяг.
- Ваша прозорливость, сударь, повергает меня в изумление,- с не меньшей язвительностью ответил Спира.- Как вы правы! Конечно, истинное мое призвание - вопросы веры и борьба с дьяволом. Я и впрямь мог бы сделаться Великим Инквизитором, если бы тем, кому я служу, не было угодно назначить меня начальником этой экспедиции - вашим, сударь, начальником.
Пять кораблей, отправляющиеся в Новый Свет, покачивались на рейде в бухте Санлукар-де-Баррамеда. Море было неспокойно; небо затянули грозовые тучи, и отплытие пришлось перенести еще на день.
Но вот наконец этот день настал, и флотилия под барабанный бой и гром артиллерийского салюта вышла в открытое море, взяв курс на Америку.
На каждом корабле было размещено по двадцать лошадей - десять с каждой стороны. Хорхе Спира устроился на полуюте флагманского судна, а остальные офицеры предпочли носовые каюты. Франсиско Веласко ворчал не переставая:
- Лошадям куда просторней, чем людям.
В эту минуту, словно отзываясь на слова хозяина, заржал его жеребец.
- А-а! Ты еще насмехаешься надо мной, негодная кляча?! Посмотрим, как ты запоешь, когда мы выберемся на сушу и я влезу к тебе на спину!
Слева и справа от лошадиных стойл для пятидесяти рядовых членов экипажа были в два яруса подвешены койки, причем так низко, что Себальос не удержался от язвительного замечания: "Бедный, бедный Инфанте! Ему даже на спину не лечь - нос пробьет доски палубы".
Провизия хранилась в кормовой части трюма под замком, а запасы вина и пресной воды - на носу. Все остальное пространство заняли подвесные койки их хватило на двадцать пять человек, а прочим пришлось довольствоваться охапками соломы.
- Что ж, по крайней мере тут теплее, чем в подвалах кадисской каталажки,- мрачно пошутил кто-то.
- А где же хранится оружие? - осведомился Франсиско Инфанте.
- Наверху, в каютах под замком,- отвечал тот, кто сравнивал трюм с тюрьмой в Кадисе.- Часто случается, что матросы захватывали его и поднимали пиратский флаг. Не так ли, Галеото? Ты, видать, знавал толк в таких делах, иначе не прилипла бы к тебе такая кличка, а?1
- Замолчи, язва! Что было, то сплыло, и нечего ворошить былое.
- О черт! - воскликнул вдруг доктор Муэла, поспешно поднимаясь с кучи соломы.- Да тут блохи!
- Вовсе это не блохи,- отозвался со своей койки Себальос,- а самые обыкновенные клещи.
Наступила ночь, и с кормы, покрывая все остальные звуки, запел, возвещая отбой, горн.
- Заткнитесь! - закричал Веласко.- Я спать хочу!
- Хочешь спать, так отправляйся в офицерскую каюту,- огрызнулся бывший галерник.- Счастливцы, дрыхнут в настоящих постелях, на полотняных простынях. А еще лучше - попросись к собачкам: у них и места вдосталь, и мясом их кормят дважды в день.
На каждом корабле стояло по четыре клетки со звероподобными псами. Ходивший за ними Доминго Итальяно ночевал там же, на корме, рядом со своими питомцами.
----------------------------------------------------------
1 Галеото (galeoto, ucn.) - каторжник, галерник.
Ночью волнение на море не стихло, а ветер усилился. Крутые валы раскачивали каравеллы. Гуттен, заложив руки за спину, стоял на палубе под мостиком, который ходуном ходил от ударов волн. "Отыщу Дом Солнца,- думал Филипп,- стану богаче самого Писарро, надену серебряные доспехи с золотой насечкой, повешу на шею цепь из самоцветных каменьев, перетяну стан поясом, отделанным брильянтами, и приду к старому герцогу просить у него руки Бланки. Быть при дворе - и счастье, и беда. Как трудно приходится родовитому рыцарю, если он живет только на свое жалованье, а оно чуть больше того, что платят простому латнику. Когда юные фрейлины спрашивают, кто мой отец, я отвечаю: "Амтман Кёнигсхофена", ибо это непонятное слово звучит лучше, чем "бургомистр", а значит то же самое. Можно подумать, что амтман - не меньше, чем герцог или ландграф, что он сидит в своем неприступном замке и на сотни миль вокруг нет никого могущественнее. Эти благородные девицы и представить себе не могут, что наш дом, хоть он о двух этажах и под высокой крышей и заметно выделяется среди других домов,- всего лишь древняя развалюха с бесчисленными пустыми комнатами и неотесанными слугами, которые родились в ней и в ней же умрут, подобно своим отцам и дедам. Да, конечно, когда отец идет к мессе или в ратушу, двое оруженосцев несут перед ним знаки его достоинства, а все встречные низко кланяются, но если бы знали эти отпрыски высшей кастильской знати, что мой отец при всей своей родовитости - всего лишь чиновник на службе у императора, старый орел с полинялыми перьями, который принимает у себя и капитана ландскнехтов, и даже тех, кому сдает в аренду свою скудную землю!
Каравелла круто накренилась, едва не опрокинувшись.
- Ваша милость! - крикнул рулевой.- Не стойте там, смоет за борт!
Гуттен, спотыкаясь и падая, хватаясь за леера, с трудом добрался до лесенки, ведущей на капитанский мостик. Рулевой, крепко вцепившись в штурвал, боролся с разбушевавшимся морем. Гуттен хотел было подняться к нему, но тот крикнул:
- Оставайтесь внизу! А лучше - укройтесь в каюте: мы попали в шторм!
В ста милях от Санлукара на флотилию налетел ураганный ветер. Волны перекатывались через палубу. Завыли в своих клетках псы, беспокойно заржали лошади. Обшивка трещала под неистовыми ударами воды, а люди молились или богохульствовали.