- Как, ты здесь? - растерянно спросил Филипп.- А я думал, это тебя посадили в клетку. Вижу - чернокожий...
Доминго расхохотался:
- Тот, кто сидит там, такой же белый, как вы. Просто его вымазали смолой. Сейчас его сожгут живьем. За мужеложство...
В этот миг над клеткой взметнулось пламя. Из огня долетел отчаянный вопль Франца Вейгера.
Распустив паруса, каравеллы торжественно и величаво двинулись в открытое море. Заживо сгорая в железной клетке, паренек из Швабии освещал им путь в Новый Свет.
II
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Новый Свет
10. ПЛАВАНИЕ
Восьмой день скользили каравеллы по безбрежному океанскому простору, держа курс на юг.
Филипп стоял на корме и вглядывался в это синее пространство, уходящее за четко очерченную линию горизонта. Неподалеку сидели, собравшись в кружок, Веласко, Себальос, Перес де ла Муэла и Франсиско Мурсия де Рондон. Было полное безветрие, но корабль вдруг сильно продвинулся вперед. Франсиско Веласко прищурил глаз:
- Что бы там ни говорили опытные мореплаватели, а посмотришь на это, так и кажется, что тебя несет в какую-то пропасть, а на дне ее тебя поджидает, разинувши пасть, морской змей.
- Молчи, осел! - ответил Себальос, не отрываясь от своего занятия: он завязывал на шкерте морские узлы.
- Осел-то не я, а та тварь, что обрюхатила твою мамашу! - неожиданно вспылил Веласко, проворно вскочив.
- Веласко! - обернувшись к ним, строго прикрикнул Филипп.- Придержи-ка язык. Нечего устраивать бабьи свары!
- А что я? Вы вот ему скажите...
- Довольно! - рассердившись, оборвал его Филипп.
- Поглядите-ка, как он тоскует - точь-в-точь прекрасная дама, покинутая своим кавалером! - насмешливо воскликнул Перес де ла Муэла, указывая на вторую каравеллу, шедшую совсем близко от "Швабии": у борта, печально уставившись в море, стоял Лопе де Монтальво. Ему было от чего грустить: вскоре после того, как Спира назначил его капитаном, он отменил собственный приказ, и место Лопе занял какой-то немец.
- Эй, капитан! Капитан Лопе! - загорланил Себальос. Монтальво гневно вскинул голову.
- Как поживаете, о бесстрашный мореход? Отдают ли вам почести, полагающиеся капитану? - продолжал издеваться Веласко под дружный смех своих товарищей.
Лопе, сложив ладони рупором, ответил замысловатым проклятьем и поспешил покинуть палубу. Насмешники почувствовали какую-то неловкость.
- Жалко его,- сказал Перес.- Ему не позавидуешь.
- Да уж! - поддержал его Веласко.- Поставь-ка себя на его место: приятно ли получить пинок в зад и слететь с должности, чтобы очистить место для какого-то сукина сына, вся заслуга которого только в том, что он немец?!
Гуттен, слышавший его слова, не обернулся, но закусил губу. Мурсия де Рондон вспомнил о его присутствии и стал мигать товарищам, чтобы те замолчали.
- Чего ради мне молчать? - не унимался, однако, Веласко.- Пусть дон Филипп слышит! Он знает, что я говорю истинную правду, а на правду нельзя обижаться.
Гуттен по-прежнему не оборачивался и не ввязывался в разговор. Мурсия де Рондон, покосившись на него, сказал медовым голосом:
- Ты не прав, друг мой. Наше предприятие затеяли германские банкиры Вельзеры: значит, у них есть все основания отдать предпочтение своим соотечественникам. Разве ты на их месте поступил бы не так? Представь, что экспедицию снаряжала бы Испания...
- А то не Испания! - пуще разъярился Веласко.- Индии принадлежат нам, и море - наше, и даже император - тоже наш!
Гуттен резко повернулся и взглянул ему прямо в глаза. Огромный кастилец побледнел, а товарищи его боязливо поежились под этим суровым взглядом.
- Веласко! - пересилив себя, промолвил Филипп.- Уже полдень. Ударьте в колокол.
И, не прибавив больше ни слова, стал следить за тем, как на нижней палубе солдаты упражняются в стрельбе из арбалета.
Когда зазвонил судовой колокол, участники экспедиции и команда каравеллы устремились с глиняными мисками к большим котлам, в которых дымилось густое варево без цвета и запаха.
Гуттен получил свою порцию и снова отошел на корму, присев на палубу рядом с Веласко, Инфанте и прочими кавалеристами. Некоторое время царило полнейшее безмолвие, нарушаемое только хлюпаньем и стуком ложек, а потом послышался голос Мурсии:
- Вот припоминается мне один случай, когда его величество Франциск Первый...
- Дерьмо твой Франциск! - громовым голосом перебил его Веласко.
- ...задумал сбежать из плена,- невозмутимо и самодовольно продолжал тот,- а я распознал его намерения и имел честь лично уведомить об этом нашего государя...
- Что же сказал наш государь своему верному наушнику и соглядатаю? - с полным ртом промычал Веласко.
После захода солнца каравеллы убрали паруса и легли в дрейф - голые их мачты напоминали деревья, с которых дыхание зимы сдуло последние листья. Луна была на ущербе и слабо серебрилась в черной воде. В душу Филиппа снизошел покой, когда голоса матросов смолкли и от носа к корме, от одного судна к другому полетели мелодичные звуки: трехструнные скрипки наигрывали то разудалые фанданго, в такт которым хлопали матросы, то какую-то тоскливую мелодию, постепенно замирающую в воздухе, точно призыв муэдзина.
Через два часа после наступления темноты раздался голос впередсмотрящего:
- Прямо по носу земля!
- Слава тебе господи! - дружным хором отозвались моряки, преклонив колени.
- Должно быть, Канары,- сказал штурман, вглядываясь в причудливые гирлянды дрожащих огоньков на горизонте.
С головной каравеллы передали: "Стать в виду гавани; к берегу не приставать".
Суда исполнили приказ и замерли на якорях на расстоянии в два аркебузных выстрела от Тенерифе.
Экипажам выдали двойную порцию мяса и вина.
- А я-то не мог понять, с чего это он так расщедрился,- пригубив и сплюнув, проворчал Веласко,- чистый уксус.
Незадолго до полуночи первоначальная веселость вдруг сменилась у всех вялой истомой. На корме кто-то стал перебирать струны лютни, и с адмиральской каравеллы ему ответила другая; начался их нежный, кроткий и степенный разговор. Над водой полетел звучный и печальный голос певца. Филипп не мог понять, на каком языке он пел - не то по-французски, не то по-испански.