- Это лангедокское наречие,- объяснил ему Рондон,- на нем говорят в Провансе. Меня выучил ему коннетабль Бурбон, который хотел стать королем всей Южной Франции.
Кем утрачена нить
Путеводная долга,
Тот не знает, как долго
И куда ему плыть.
Нить же эта
Вплетена в песнопенье. Кто ищет ответа.
Тот прислушайся к песне и пой,
И увидится путь, и у каждого свой.
Невыразимо печальный напев продолжал звучать. Мурсия вполголоса переводил:
- Речь идет о том, что праведники скоро воскреснут, а язычников настигнет кара...
- Подождите! - прервал его Гуттен.- Ему отвечают! Другой голос, столь же печальный, запел о жестоких владыках, о покинутых очагах, об огне...
- Это стариннейший рыцарский романс,- объяснил Мурсия,- его исполняли когда-то трубадуры.
Невидимый певец, находившийся на адмиральской каравелле, начал другую песню - в ней слышалось воинственное упоение.
- Да помолчите хоть минутку, Мурсия! Дайте послушать!
Погиб Монфор,
И с этих пор
В Тулузе гулянье,
И ликованье,
И процветанье.
Погиб Монфор.
И с этих пор
Искуплен былой позор.
Больше часа продолжалась эта перекличка, и к полуночи голоса и звон лютней стихли, но через несколько минут снова послышался перебор струн, игравших ту же мелодию, что и в самом начале, а с каравеллы Филиппа донесся ответ. Потом у самого борта громко плеснула вода, и тотчас безмятежность ночи сменилась тревожной суетой.
- Эй, Педро! Педро, где ты? - закричал кто-то.
- Человек за бортом! - грянул во тьме голос Спиры.- Шлюпки на воду! Отыскать его!
Четыре шлюпки, освещая темную гладь моря зажженными факелами, закружились на месте. Гуттен. напрягая зрение, глядел вниз.
- Вот уж подлинно: как в воду канул. Никаких следов! - крикнул Гольденфинген.
- Да куда же он мог деваться? - в недоумении спросил Гуттен.
- Дон Филипп! - окликнули его с борта адмиральского корабля.Поднимитесь ко мне!
- Сейчас! - ответил Филипп и по шторм-трапу соскользнул за борт.
На каравелле Спиры царила сумятица: несчастный Педро упал в воду не по несчастной случайности, но желая покончить с собой.
- Это он играл на лютне,- шепнул кто-то на ухо Филиппу.
- Вот ведь странность: он никогда особенно не томился и не грустил...
- Скорей наоборот: сегодня он был особенно весел и впервые за все это время взялся за свою лютню. Никто и помыслить не мог о том, что у него на уме такое. Зачем понадобилось сводить счеты с жизнью нашему Педро?
Хорхе Спира был вне себя.
- Кто пел на вашем корабле? - спросил он Гуттена.
- Понятия не имею. По правде говоря, я не интересовался этим.
- Прикажите разыскать и немедля доставить ко мне! Хуан де Себальос, посланный Спирой, вернулся и доложил:
- Никто не знает! Кого я ни спрашивал, никто не может дать ответ!
В пляшущем свете факелов изуродованная щека Спиры выглядела особенно зловеще. Гневно он повернулся к Филиппу:
- Сколько человек из команды умеют играть на лютне?
- По крайней мере половина...- растерянно отвечал тот.
- Ну хорошо...- прошипел капитан-генерал,- завтра утром, до выхода в море, вы доложите мне, у кого из ваших людей ухо без мочки!
- Что? - переспросил вовсе сбитый с толку Филипп.
- Я желаю, чтобы вы лично удостоверились, есть ли среди ваших людей такой, у кого ухо со сросшейся мочкой и кто из-за этой особенности не может носить серьгу!
Гуттен в полнейшем недоумении вернулся на свой корабль.
На рассвете его люди сошли на берег: Гуттен поручил им разузнать, не заходила ли в порт Тенерифе каравелла Федермана.
Ее исчезновение вселило в его душу самые мрачные предчувствия. На пирсе к нему подошел Спира:
- Ну, дон Филипп, есть ли у вас на судне люди без мочек?
- Есть! - ответил Гуттен в полнейшей растерянности.- Таких нашлось сорок семь человек.
- Проклятье! - зарычал Спира и решительным шагом направился в город.
- Нет, ваша милость, такое судно, как вы описываете, к нам не заходило,- сказал ему алькальд.- А миновать нас никак невозможно. Если бы он пристал к любому из составляющих наш архипелаг островов, мне тотчас бы донесли. Вот сводка, полученная три дня назад: о корабле вашего товарища там нет ни слова. Совершенно ясно, что он затонул.
Теперь, когда гибель Федермана была представлена ему со всей непреложностью, глубокая скорбь овладела Филиппом.
- Бедный Клаус! Я и представить не мог, какая судьба ему выпадет!
- Пути господни неисповедимы,- заметил Спира.- Завтра отслужим еще одну мессу за упокой его души.
- Господа! - обратился к ним, вынырнув откуда-то, Мурсия де Рондон.Мы можем легко пополнить нашу экспедицию и набрать две сотни человек взамен тех, кто оказался так суеверен и сбежал в Санлукаре. На Канарах обретается множество солдат, которым надоело гоняться за неуловимыми туземцами. Все они горят желанием плыть в Венесуэлу.
Двести человек были набраны из числа испанцев, размещенных в Тенерифе. Гуттен сделал им смотр.
- Вид у них, прямо скажем, разбойничий,- шепнул Перес де ла Муэла.
- Чем они хуже тех, кто удрал от нас?! - ответил Лопе де Монтальво.А по мне, так даже и лучше: не бегут от драки, а только ищут повода, чтобы ввязаться в нее.
- Завоевание Канарских островов,- наставительно сказал Перес,обошлось Испании весьма дорого: орешек этот было нелегко разгрызть. Открыли их задолго до Америки, а война продолжается и по сию пору. Потому здесь такое множество молодцов, готовых продать свою шпагу хоть самому дьяволу.
- Да какая разница между ними и теми, кого мы встречали, к примеру, в Севилье? - небрежно заметил Лопе.- Или между ними и нами? Мы тоже бежим от мирной жизни, от порядка и от будущего, в котором все будет ясно, понятно, предсказуемо... Не понимаю, отчего вы так раскудахтались, доктор...
- Храни вас бог, капитан Монтальво,- ступив на сходни корабля, приветствовал его человек, заметно отличавшийся от всех прочих.
- А вон тот плывет в Индию не затем, чтобы набить мошну, и не для того, чтобы переустроить мир по своему вкусу и разумению. Ему надо получить должок с одного мерзавца, который обесчестил его сестру. Я как-то видел этого изменника в Севилье...
- Как его звали? - спросил Гуттен, наперед зная ответ.
- Прозвище у него было Янычар,- ответил Монтальво.- А мой знакомец дворянин из Тенерифе и плывет в Картахену воздать негодяю по заслугам. Он человек отважный, добросердечный и высокопорядочный, как и всякий, кто решился смыть бесчестье кровью.