- Это наши! - рысью догоняя их, крикнул Спира.- Они вступили в бой! Поспешим к ним на помощь! Бить тревогу! Капитан Монтальво, ведите своих людей!
Монтальво и восемьдесят его кавалеристов, обнажив шпаги, галопом поскакали к месту схватки. За холмом отряд Гольденфингена пытался разомкнуть стягивавшееся вокруг них кольцо индейцев, ощетинившихся копьями и дротиками.
- Испания и Святой Иаков! - издал Монтальво боевой клич и с тыла врезался в строй нападавших. При виде всадников индейцы с криками ужаса разбежались.
- Больше недели пришлось нам удирать от этих нехристей,- начал рассказывать Гольденфинген.- Месяц назад начались наши распри с туземцами, впрочем, мы сами во всем виноваты: незачем было бесчестить их женщин. Соединившись с хирахарами, индейцы напали на нас, но нам чуть ли не ползком, под покровом ночи удалось выскользнуть из засады.
- Жалко только, что собак не смогли с собой забрать: так они и остались на привязи.
- Иначе никак было нельзя: они бы нас выдали своим лаем.
- Бедные собачки,- вздохнул Спира.- Эти дикари, без сомнения, уже сожрали их. Продолжай, Гольденфинген.
- Выбравшись, мы всю ночь шли по равнине почти без привалов и сумели оторваться от преследователей, опередив их дня на четыре. Позавчера прибыли на этот холм, заняли оборону и решили, что тут нам и конец придет. У меня четырнадцать раненых.
- Капитан Монтальво! - позвал Спира.- Сколько пленных захватили?
- Восемьдесят два, ваша милость.
- Скольких носильщиков нам не хватает?
- У нас их сто, и больше нам не надо.
- Ага...- протянул губернатор.- Скажите-ка мне, капитан Гольденфинген, сколькими собаками пришлось пожертвовать, чтобы ускользнуть от этих вероломных дикарей?
- Шестерых псов, ваша милость, оставили мы там. Лицо Спиры приняло зверское выражение, и громовым голосом он сказал:
- Это неслыханное злодеяние так оставить нельзя. Ясно, что индейцы убили их, зажарили и съели. Они заслуживают примерного наказания. Я приказываю: казнить шестьдесят человек - по десять за каждого пса. А приведут мой приговор в исполнение и отомстят за своих погибших собратьев собаки нашей своры.
- А что с остальными? - спросил Лопе.
- Посадить на кол - вон на том пригорке. о, Солдаты, усевшись или улегшись наземь по всему склону холма, следили за казнью. Спира остался внизу, у подножья, взор его блуждал. Собаки уже растерзали сорок два пленных, и ужасное зрелище, заставлявшее кое-кого отворачиваться, тешило и забавляло солдат.
Хуан Себальос тряс за плечо прикорнувшего на траве Франсиско Веласко:
- Проснись! Много потеряешь, если не увидишь.
Но тот что-то бормотал спросонок, не открывая глаз, и тогда Себальос, точно поводырь слепцу, принялся рассказывать:
- Вот, отпустили еще одного. Бежит, бежит! Почти достиг ущелья. Три собаки догоняют его... Догнали! Леонадо схватил его за ногу! Он падает... Валькирия вцепляется ему в горло, Тор - в пах! Пропал, бедняга...
Когда настал час "Ангелуса"1, губернатор вместе со всем войском преклонил колени, повернувшись лицом к растерзанным телам индейцев. Восьмерым намеренно позволили убежать.
-------------------------------------------------------
1 Ангелуса - Вечерняя католическая молитва.
- Пусть они расскажут всем, что ожидает тех, кто осмелился противостать власти императора! - объявил Спира.
- Эге,- сказал Веласко,- губернатор-то у нас совсем рехнулся. Как по-твоему, лекарь? Видел, с каким наслаждением глядел он, как псы рвут клыками индейцев?
- Разумеется, рехнулся,- отвечал Перес де ла Муэла.- Тоже мне, новость. Я еще в Севилье слышал об этом от Иеронима Келлера. В Германии Спиру все считали тронутым.
Экспедиция продолжала двигаться к Акаригуа, где, по рассказам сподвижников Федермана, уже побывавших там, водилась в изобилии дичь и тянулись бесконечные заросли маиса. Край этот вплотную примыкал к тем горам, за которыми и таился вожделенный Дом Солнца.
Переход по льяносам не ознаменовался никакими неожиданностями, но от тягот пути из четырнадцати раненых восьмеро умерло.
Цветущие равнины и высокие горы, приближавшиеся с каждым шагом, вселяли надежду на скорое окончание путешествия, помогали сносить влажную жару, которая предшествовала сезону дождей и следовала за ним.
Дожди шли чаще, становились обильнее и продолжительней, и Спира отдал приказ разбить лагерь в Акаригуа.
- Две недели отдохнем здесь, а потом двинемся прямо на юг к Дому Солнца.
- Я пойду поохотиться,- сказал негр Доминго Итальяно, как только подали команду "разойдись!".- Здесь, говорят, олени бродят стадами. Возьму двух собак и отправлюсь немедля.
- Не стоит, Нетопырь,- попытался удержать его Гольденфинген.- Мало ли что...
- Бояться нечего,- сказал Эстебан Мартин.- Здешние индейцы такие же мирные, как жители Коро.
Минуло четыре дня, но Итальяно не возвращался. Обеспокоенный Филипп, уведомив Спиру, взял десяток солдат и отправился на поиски негра. К вечеру маленький отряд вошел в деревню.
- Что-то варится у них там в котле? - вслух размышлял Мурсия де Рондон.- Пора ужинать, а пахнет вкусно... А-а! - вдруг завопил он, в ужасе отшатнувшись: на дне котла вместе с маниокой и початками маиса плавала отрубленная голова Доминго Итальяно.
Перес де ла Муэла заглянул в губернаторскую палатку.
- Ваша милость, весь отряд горит...
- Жаждой мести?
- Нет, от лихорадки. Уже больше сотни солдат мечутся в жару, и среди них дон Хуан де Вильегас. Человек двадцать - при смерти.
Спира с перекошенным лицом вылез из гамака и велел позвать к себе Лопе де Монтальво.
- Надо прибегнуть к крутым мерам. Выставить караулы за две лиги от лагеря и оцепить его наглухо. Всякую двуногую тварь, которая попытается проникнуть в лагерь, убивать на месте. Уподобьтесь ангелу мести, Монтальво: снести с лица земли все близлежащие деревни, сжечь посевы.
В июле пошли затяжные дожди. В небе часто вспыхивали зарницы, гремел гром, и отвесные струи хлестали по крышам и навесам, так что испанцы, страдая душевно и телесно, проводили часы, дни и недели в полнейшем бездействии. Провиант был на исходе; земля раскисла и превратилась в болото, соломенные крыши протекали, со стен уже не капало, а лило. Лошади чихали в точности как люди, мерзли, дрожали от озноба под своими попонами. Весь лагерь кашлял и отхаркивался. Десять человек лежали в бреду, а еще двадцать пристрастились к пагубному зелью - табаку.