Филипп, сдвинув брови, пристально поглядел на Спиру:
- Потому что человек, носящий имя Гуттенов, не пойдет на бесчестный поступок ради своего преуспеяния.
Растерявшийся Спира принялся несвязно бормотать какие-то извинения.
- А кроме того,- добавил Филипп,- я знал, что вы свершили правосудие, ибо Берта была настоящей ведьмой, самой коварной ведьмой во всей южной Германии.
Этот ответ взволновал Спиру. Он долго стоял молча, крепко вцепившись в поручни, а потом заговорил:
- Что ж, пришла пора и мне объясниться. Один из юношей, погубленных Бертой, приходился мне племянником, а любил я его, как родного сына. В самый день его смерти я по чистой случайности встретился с ним в порту, и мы отправились пообедать в "Три подковы" - я всегда заворачивал туда, когда ехал в Аугсбург. Берта при всей своей красоте и любезности всегда внушала мне смутные подозрения. Когда я увидел, как мой племянник сходит с корабля, на котором мне надлежало плыть в Регенсбург, меня стало томить недоброе предчувствие. За обедом я попросил у Берты луку и, когда она стала нарезать его, заметил, что слезы текут у нее только из правого глаза - вернейшая примета, что имеешь дело с ведьмой. Когда же я узнал о смерти племянника, то сразу подумал: разбойники тут ни при чем. Я стал сопоставлять и размышлять, стараясь найти подтверждение своим домыслам. На след навел меня отец Андреаса: он проговорился, что все молодые люди, так же как вы и мой племянник, отужинав в "Трех подковах", ночевать не оставались, а отправлялись в путь, невзирая на поздний час. Потом выяснилось, что все жертвы были похожи друг на друга, на вас и на моего несчастного мальчика: все были белокуры, высоки ростом, хороши собой, и я догадался, что злоумышленник выбирал себе жертву определенного вида и на кого попало не набрасывался. Разбойники с большой дороги такой разборчивостью не отличаются. Однажды я услышал от Федермана, что содержательница постоялого двора на Аугсбургской дороге заводила шашни со всеми красивыми молодыми путниками, бывавшими в "Трех подковах". Я навел справки, и слова Федермана подтвердились, а слепота доверчивого Гольденфингена вызвала у меня изумление.
- Он был околдован ею - так сказал мне священник.
- Именно так. Ну, а потом нашлись те, кто своими глазами видел, как она в Вальпургиеву ночь летала на помеле.
- Матерь божья!
- Давно уже ходили слухи о ведьме, пролетавшей по пятьдесят миль на помеле, но никто не подозревал Берту, пока она не была изобличена. Мешкать было нельзя, и я приказал взять трактирщицу под стражу. Ее привезли в Аугсбург, стали допрашивать. Поначалу она все отрицала, но под пыткой призналась и подтвердила мои догадки. Священный Трибунал приговорил ее к сожжению на костре в том месте, где она творила свои злодеяния.
- Страх берет, как послушаешь вас...
Суровое выражение вдруг исчезло с лица Спиры, в глазах его заиграли лукавые огоньки:
- Я обещал вам объяснить еще кое-что, но заранее прошу извинить меня. Когда в Акаригуа я понял, что вы признали во мне инквизитора, распоряжавшегося казнью Берты, то уж хотел было приказать Санчо Мурге покончить с вами. Вы стали представлять для меня серьезнейшую опасность, как, впрочем, и Федерман, осведомленный не хуже вас. Тем и объясняется моя резкая перемена в отношении к Гольденфингену. Вы спросите, почему я не велел убить его? Причина проста: я не боюсь крови, но всегда старался поступать по справедливости. Гольденфинген ни в чем не виноват и ни о чем не догадывался. Ну, а вы обязаны жизнью моему племяннику.
- Как это?
- Мне явилась его тень и запретила причинять вам какой бы то ни было вред, ибо вы тоже ни в чем не виноваты передо мной.
- Господа, не угодно ли парного козьего молока? - раздался у них за спиной голос.
Гуттен еще раз взглянул на Спиру и поднес к губам кружку с молоком. Над кораблем закружились чайки, а потом с пронзительным криком улетели в сторону близкого уже берега Венесуэлы.
19. ПОЗОЛОЧЕННЫЙ КАСИК
Солдат, привезенных епископом из Санто-Доминго, было так много, что некоторую их часть пришлось поместить в церкви, но с тем непременным условием, что они, как выразился Бастидас, "не будут устраивать из господнего храма притон". Покуда Спира и Гуттен шли по улочкам Коро к себе, встречные испанцы поглядывали на них холодно, враждебно и недоверчиво.
- Нам никак не прокормить столько ртов,- заявил Хуан де Вильегас.- Мы уже и сейчас голодаем - не так, конечно, как во время похода по льяносам, но все же пояса пришлось затянуть потуже.
Спира окинул его высокомерным взглядом, а Вильегас, нимало не смутясь и не утратив любезности, продолжал:
- Здесь, ваша милость, мы выстроили вам новое жилище, приложив к этому и охоту, и усердие. Соблаговолите осмотреть его и сказать, по нраву ли оно вам.
Наместник бегло оглядел убогую хижину и тотчас растянулся в предусмотрительно повешенном гамаке.
Гуттен же отправился к епископу. Родриго де Бастидас, выпив не менее четырех пинт прохладительного, сказал:
- Ну, любезный друг, вы все-таки решили стать заместителем этого тупого и кровожадного мерзавца?
- Решил, ваше преосвященство,- с твердостью отвечал Филипп.
- Поскольку я убежден, что господь вызволит праведника из любой беды, поступайте как знаете. Хочу только предупредить: ваш отказ возглавить экспедицию сильно повредит вам во мнении войска. Оно не желает больше подчиняться немцам, а исключение готово сделать лишь для вас. Все уверены, что над ними тяготеет проклятье.
Епископ говорил с такой непреложностью, что покрасневший Филипп смешался и только после долгого молчания ответил:
- Скажу вам, ваше преосвященство, как на духу: проклятье тяготеет не над Спирой, а надо мной, и в неудачах, преследующих нас от самой Испании, повинен не он, а я.- И рассказал Бастидасу о пророчествах Фауста и о предсказаниях Камерариуса. Епископ не дал ему договорить:
- Да вы с ума сошли, Филипп! При чем тут вы, если задолго до вашего прибытия Альфингер с Федерманом погубили тысячи испанцев?! Нет, злоносец это Спира, и ежели вы твердо намерены следовать за ним, то возьмите по крайней мере вот эту ладанку и вот эту алебастровую фигу, чтобы уберечь себя от сглаза и порчи. Несчастья, которые неотступно преследуют немцев, посланы им господом в наказание за то, что столь многие из них прельстились Лютеровой ересью.