В январе 1541 года отряд выступил в Баркисимето.
- Коро совсем обезлюдел,- горделиво сказал Филипп.- У нас теперь настоящее войско: двести кавалеристов (если считать и тех, что остались с Монтальво) и двадцать аркебузиров - грозная сила в здешних краях. Мы завоюем Эльдорадо и привезем столько золота, что рядом с нами твой отец покажется нищим. Заботит меня лишь, что Коро остался без защиты.
Через пять недель они прибыли на место, и здесь, к несказанному своему удивлению, убедились, что отряд Лопе исчез, а в лагере осталось только десять человек, в числе которых были Хуан Кинкосес, Диего де Монтес, падре Тудела и Хуан Гевара.
- Что происходит? Где солдаты? Ушли на разведку?
- О, если бы! - печально ответил капеллан.- Лопе де Монтальво, прослышав о вашем назначении и о прибытии юного Вельзера, впал в такое неистовство, что сорвал с себя шляпу, швырнул ее оземь и закричал: "Я не потерплю этого! Филипп фон Гуттен приносит нам только несчастья: величайший астролог мира предрек ему крушение всех надежд и гибель! Недаром же наш лекарь Перес де ла Муэла отказался принять участие в новом походе! Пойдемте в Санта-Марту, тамошний наместник - родня мне, он примет нас так, как мы того заслуживаем!" Ну а потом он вылил целый ушат помоев на всех немцев, и на вашу милость в особенности. Одни стали кричать "Смерть германцам!", другие - "Долой Вельзера! Не пристало природным кастильцам сносить чужеземный гнет!". И вот по приказу Монтальво девяносто конных и десяток пеших покинули лагерь и двинулись в Санта-Марту. Должно отметить доблесть Кинкосеса, который, рискуя погибнуть от руки Монтальво, защищал вас. Так же вели себя и Диего де Монтес и все, кто остался вам верен. Все они не поддались стихии мятежа, а это дорогого стоит в стране коварства и измен.
Филипп кусал губы, слушая эти путаные речи. Одна мысль сверлила его: "Возможно ли с сотней кавалеристов завоевать Эльдорадо? Кто ответит на этот вопрос? Господь бог. Да еще доктор Фауст, но, наверно, уж и косточки его сгнили".
- Мне надобно кое-что сказать вашей милости,- сказал ему Диего де Монтес.
- С радостью выслушаю вас. Говорите,- любезно отвечал Филипп, но уже первые слова заставили его насторожиться.
- Говорят, дон Филипп, вы - неустрашимый воин и доблестный боец, хотя осмотрительны и благоразумны... Но никто никогда не видел, чтобы вы путались с женщинами...
- Верно. Никто и никогда. Ну и что ж с того?
- Да дело-то в том, что у нас в Испании - не знаю, как в других странах,- вошедший в возраст мужчина без женщины обходиться не может.
- К чему вы клоните, дон Диего?
- Вы уж простите меня, ваша милость, но я все же скажу: вы ведь не первый год живете среди испанцев, а у нас мужская сила считается первейшей добродетелью. Тот, кто сторонится женщин, невольно навлекает на себя подозрения.
Гуттен вскочил как ужаленный.
- Из-за того, что я не желаю блудить со вшивыми индеанками, вы сомневаетесь в моей мужественности?
- Нет, ваша милость. И я, и те десятеро, что остались вам верны, вполне в ней уверены.
- Ну так в чем же дело?
- Кое-кто вовсе не считает вас мужчиной.
- Кто? Назовите имя этого негодяя!
- Лопе де Монтальво.
"Франц-Франсина,- подумал Филипп.- Так я и знал! Если Франц, прикинувшись женщиной, обманул Лопе, могут ли быть сомнения в том, что хозяин под стать слуге? Вот отчего Лопе питал ко мне беспричинную ненависть, которую я старался не замечать".
- Как только вы уехали в Коро, капитан Лопе стал твердить, что давнишние, еще севильские его подозрения подтвердились,- стараясь выражаться поприличней, продолжал Диего,- однако поначалу никто ему не верил. Но если вы и впредь будете хранить свое целомудрие столь же ревностно, при первом же столкновении ваши недоброжелатели вновь пустят в ход сплетню.
- Выслушайте меня, дон Диего, и я надеюсь, мои слова покончат с этим недоразумением.- И Филипп поведал о том, как баварский крестьянин Франц Вейгер, переодевшись женщиной, склонил ко греху неустрашимого кастильца.
- Сознаете ли вы, ваша милость, как обманчива внешность? Иной раз приходится больше заботиться о видимости, чем о сути. Желаете добрый совет? Позабудьте свою сдержанность - блудодействуйте напропалую! Человеку молодому и здоровому это сам бог велел. Попробуйте, каковы на вкус эти индеанки, что в таком изобилии вьются возле нашего лагеря. По красоте они не уступят андалусийкам, а пылу их позавидуют даже мавританки. Не чурайтесь их, ваша милость! Блудите вволю, а падре Тудела отпустит вам ваши грехи, приняв во внимание, что блуд ваш - не прихоть, но государственная необходимость.
От беседы с Монтесом в душе Филиппа остался горький осадок.
"Нет,- думал он,- разумеется, эти хорошенькие дикарки вовсе не внушают мне отвращения - у них такие длинные стройные шеи и груди как маленькие дыни. Какое там отвращение - напротив, меня влечет к ним. Но я хотел служить примером добродетели моим солдатам, уподобившись нашему государю, который в отличие от распутного Франциска так благоразумен и сдержан. Как разговорился-то Диего!.. Однако жара сегодня несносная,- размышлял он, обливаясь потом.- Костер не отгоняет москитов, зато я если не изжарюсь заживо, то уж, наверно, прокопчусь..."
Желание гнетет его, не дает ему покоя. Все равно - герцогиня ли, Каталина, или Амапари, или еще кто-нибудь. Ему нужна женщина, ее упругая, живая, влажная плоть. Желание, мгновенно покончив со всеми его колебаниями, заставляет Филиппа выпрыгнуть из гамака, желание гонит его к журчащему во тьме ручью. Филипп бросается в воду, но ни холодная вода, ни смех солдат не в силах ни погасить его пыл, ни хотя бы утишить его. Он выходит на берег и неожиданно слышит женский голос:
- На какого зверя изготовили вы свое копье, сеньор губернатор?
Филипп всматривается в темноту.
- Амапари! - восклицает он, узнав наложницу Лопе де Монтальво, как всегда обнаженную и как всегда улыбающуюся.
Раз, и другой, и третий ярко разгорается тлеющая головня, раз, и другой, и третий раздувает индеанка пламя.
- Откуда ты взялась? - спросил он, тяжело дыша.
- Я поджидала тебя. Мне не хотелось идти с Лопе в ту страну, где на вершинах гор лежат облака.
- Ах, боже мой! - вскричал вдруг Гуттен, объятый неведомым, отцовским чувством.
- Что с вами, сеньор? - снисходительно спросила индеанка, не переставая ласкать его.
- Ты, наверно, понесла от меня!