Я взглянул в окно. На перрон выбежал высокий мужчина в морской форме и бросился к нашему вагону. Моряк успел прыгнуть на ступеньки. Через несколько мгновений, немного запыхавшись, он пронесся мимо нас, точно все еще куда-то торопился.
Дизель начал брать разбег. Позади остались железнодорожный мост, водонапорная башня, мимо проскользнул товарный состав, груженный какими-то огромными машинами. Я успел разглядеть черного от копоти веселого машиниста, высунувшего голову из паровозной будки.
Дизель катился все быстрее. Я прижался носом к окну. На стекле трепетали еще непросохшие капли дождя.
Замка Гедимина уже не было видно. Его загораживали корпуса депо, дома удалявшегося города.
Симас, все еще красный и разгоряченный, утирал носовым платком вспотевшее лицо. Галстук какого-то неопределенного цвета, который он носил уже целый год, сбился на сторону, пиджак расстегнулся.
— Фу ты! Атмосфера здорово накалилась! — буркнул Симас, расстегивая ворот рубахи.
Я знал: у Симаса привычка слишком тепло одеваться. Ему все казалось, что он может простудиться. А я на собственном примере стремился доказать, что летом человеку и в одной рубашке не холодно. Симас при всяком удобном случае твердил мне неоспоримую истину: «Пар костей не ломит». Но согласитесь со мной, что истина эта не всегда звучит убедительно.
Рядом с Симасом расселась расфуфыренная девица в очень пестром и пышном платье. Не обращая на нас никакого внимания, она вытащила из сумочки зеркальце и накрасила губы. Теперь казалось, будто она только что лизала варенье. Потом девица с самодовольным видом принялась есть конфету «Чио-Чио-сан» — осторожно, словно опасаясь испачкать свой вздернутый нос. Покончив с конфетой, она встала, прошлась по вагону и бросила несколько нежных взглядов на мужчину в потертой морской форме — того самого, который чуть было не остался на перроне. Он играл в шахматы.
«Дуреха! — подумал я, отворачиваясь от девицы. — Кукла!» Но моряк интересовался шахматами гораздо больше, чем девушкой. И я, конечно, обрадовался этому.
— Ну как, мы ничего не забыли? — спросил меня Симас, раскрывая геологический журнал. — А ты почему приуныл?
Я промолчал. Вовсе я не приуныл, но чего без причины скалить зубы? И тогда Симас произнес страшные слова:
— Нечего тебе по городу скучать. В деревне замечательно проведешь каникулы — купаться будешь, рыбу удить в озере…
Я так и опешил. Нет, нет… Наверно, у меня заложило уши и я просто недослышал…
— Что с тобой? — тревожно спросил брат.
— Так… так, значит… мы не к морю едем? — пролепетал я, запинаясь, совершенно потрясенный словами брата.
— Нет, не к морю. — И Симас, вдруг что-то вспомнив, заморгал удивленно глазами и хлопнул себя рукой по лбу. — Да разве я тебе не говорил, что мне командировку совсем в другое место дали?
Если мужчинам вообще когда бы то ни было полагается плакать, то я убежден — только в таких случаях. Плакать от обиды, от досады, когда чувствуешь себя таким обманутым…
И во всем виноват Симас. Он человек очень рассеянный. Всегда что-нибудь сделает наоборот! Вы только представьте себе: как-то раз он засунул линейку за голенище сапога, а потом проискал ее целый день. Я-то линейку видел, но молчал, потому что накануне получил от него подзатыльник за его трубку.
Мне показалось, что девица в очень пестром и очень пышном платье глядит на меня и насмешливо улыбается. Я хотел было состроить ей такую гримасу, чтобы она сразу отвернулась, но сдержался.
Сидеть и слушать, как стучат колеса дизеля по стыкам; рельс, мне стало невмоготу.
Во рту пересохло. Я вышел в коридор напиться. Вода была теплая, невкусная. Пил я ее медленно и все боялся, что вот-вот…. разревусь.
Глава четвертая
ДЖЮГАС
Дизель мчался вперед, как огромная синяя птица, на минуту сложившая свои могучие крылья.
Я пристроился в углу у окна. Перед моими глазами проносились разные картины. Зеленые луга, синие реки, белые облачка… Потом я увидел холмы, поросшие березками, и широкие долины, где на солнце желтели хлеба. Испугавшись поезда, в сторону метнулся жеребенок и, задрав голову, долго глядел нам вслед. На телеграфных столбах дремали ласточки. Самый разгар лета…
В вагоне было душно.
Я попробовал открыть окно. Но оказалось, что оно не открывается.
Когда дизель останавливался на станциях, люди в вагоне менялись. Одни сходили, и их места занимали другие пассажиры. Высадилась девица с намалеванными губами. Теперь я уже знал, что не понадобится строить гримасы, за которые девица, без сомнения, обозвала бы меня вслух невежей, неотесанным мальчишкой.