И поднялись они обак этим перилам зеленым.И след остался кровавый.И был от слёз он соленым.Фонарики тусклой жестьюблестели в рассветной рани.И сотней стеклянных бубновбыл утренний сон изранен.
Любовь моя, цвет зеленый.Зеленого ветра всплески.И вот уже два цыганастоят у перил железных.Полынью, мятой и желчьюдохнуло с дальнего кряжа.– Где же, земляк, она, – где жегорькая девушка наша?Столько ночей дожидалась!Столько ночей серебрилотемные косы, и тело,и ледяные перила!
С поверхности водоема,качаясь, она глядела —серебряный иней взглядаи зелень волос и тела.Баюкала зыбь цыганку,и льдинка луны блестела.И ночь была задушевной,как тихий двор голубиный,когда патруль полупьяныйвбежал, сорвав карабины…Любовь моя, цвет зеленый.Зеленого ветра всплески.Далекий парусник в море,далекий конь в перелеске.
5
Цыганка-монахиня
Хосе Морено Вилье
Безмолвье мирта и мела.И мальвы в травах ковровых.Она левкой вышиваетна желтой ткани покрова.Кружится свет семиперыйнад серою сетью лампы.Собор, как медведь цыганский,ворчит, поднимая лапы.А шьет она так красиво!Склонясь над иглой в экстазе,всю ткань она бы покрылацветами своих фантазий!Какие банты магнолийв росинках блесток стеклянных!Как лег на складки покроваузор луны и шафрана!Пять апельсинов с кухнидохнули прохладой винной.Пять сладостных ран Христовыхиз альмерийской долины.В ее зрачках раздвоившись,куда-то всадник проехал.Тугую грудь колыхнулопоследним отзвуком эха.И от далеких нагорийс дымной мглой по ущельямсжалось цыганское сердце,полное медом и хмелем.О, как равнина крутаясотнею солнц заплескала!О, как, сознанье туманя,вздыбились реки и скалы!..Но снова цветы на ткани,и свет предвечерья кроткийв шахматы с ветром играетвозле оконной решетки.
6
Неверная жена
Лидии Кабрере и ее негритянке
И в полночь на край долиныувел я жену чужую,а думал – она невинна…То было ночью Сант-Яго,и, словно сговору рады,в округе огни погаслии замерцали цикады.Я сонных грудей коснулся,последний проулок минув,и жарко они раскрылиськистями ночных жасминов.А юбки, шурша крахмалом,в ушах у меня дрожали,как шелковые завесы,раскромсанные ножами.Врастая в безлунный сумрак,ворчали деревья глухо,и дальним собачьим лаемза нами гналась округа…За голубой ежевикойу тростникового плесая в белый песок впечаталее смоляные косы.Я сдернул шелковый галстук.Она наряд разбросала.Я снял ремень с кобурою,она – четыре корсажа.Ее жасминная кожасветилась жемчугом теплым,нежнее лунного света,когда скользит он по стеклам.А бедра ее метались,как пойманные форели,то лунным холодом стыли,то белым огнем горели.И лучшей в мире дорогойдо первой утренней птицыменя этой ночью мчалаатласная кобылица…Тому, кто слывет мужчиной,нескромничать не пристало,и я повторять не стануслова, что она шептала.В песчинках и поцелуяхона ушла на рассвете.Кинжалы трефовых лилийвдогонку рубили ветер.
Я вел себя так, как должно,цыган до последнего часа.Я дал ей ларец на памятьи больше не стал встречаться,запомнив обман той ночиу края речной долины, —она ведь была замужней,а мне клялась, что невинна.
7
Романс о черной тоске
К Хосе Наварро Пардо
Петух зарю высекает,звеня кресалом каленым,когда Соледад Монтойясходит по горным склонам.Желтая медь ее телапахнет конем и туманом.Груди, черней наковален,стонут напевом чеканным.– Кого, Соледад, зовешь тыи что тебе ночью надо?– Зову я кого зовется, —не ты мне вернешь утрату.Искала я то, что ищут, —себя и свою отраду.– О, Соледад, моя мука!Ждет море коней строптивых,и кто удила закусит —погибнет в его обрывах.– Не вспоминай о море!Словно могила пустая,стынут масличные земли,черной тоской порастая.– О, Соледад, моя мука!Что за тоска в этом пенье!Плачешь ты соком лимона,терпким от губ и терпенья.– Что за тоска!.. Как шальная,бегу и бьюсь я о стены,и плещут по полу косы,змеясь от кухни к постели.Тоска!.. Смолы я чернееи черной тьмою одета.О, юбки мои кружевные!О, бедра мои – страстоцветы!– Омойся росой зарянок,малиновою водою,и бедное свое сердцесмири, Соледад Монтойя…