Поет и плещет излукакрылом листвы и зенита.Новорожденное утроцветами тыквы повито.Тоска цыган вековаячиста и так одинока!Тоска иного рассветаи потайного истока…
8
Сан-Мигель. Гранада
Диего Буигасу де Далмау
Склоны, и склоны, и склоны —и на горах полусонныхмулы и тени от мулов,грузные, словно подсолнух.
В вечных потемках ущелийвзгляд их теряется грустно.Хрустом соленых рассветовльются воздушные русла.
У белогривого небартутные очи померкли,дав холодеющей тениуспокоение смерти.В холод закутались реки,чтобы никто их не тронул.Дикие голые реки,склоны, и склоны, и склоны…
Вверху на башне стариннойв узорах дикого хмелягирляндой свеч опоясанвысокий стан Сан-Мигеля.
В окне своей голубятнипо знаку ночи совинойручной архангел рядитсяв пернатый гнев соловьиный.Дыша цветочным настоем,в тоске по свежим полянамэфеб трехтысячной ночипоет в ковчеге стеклянном.
Танцует ночное морепоэму балконов лунных.Сменила тростник на шепотлуна в золотых лагунах.Девчонки, грызя орехи,идут по камням нагретым.Во мраке крупы купальщицподобны медным планетам.Гуляет знать городская,и дамы с грустною миной,смуглея, бредят ночамисвоей поры соловьиной.И в час полуночной мессы,слепой, лимонный и хилый,мужчин и женщин с амвонакорит епископ Манилы.
Один Сан-Мигель на башнепокоится среди мрака,унизанный зеркаламии знаками зодиака, —владыка нечетных чисели горних миров небесныхв берберском очарованьезаклятий и арабесок.
9
Сан-Рафаэль. Кордова
Хуану Искьердо Кроссельесу
I
Смутно уходят упряжкив край тишины тростниковоймимо омытого влагойримского торса нагого.Гвадалквивирские волныстелют их в зеркале плесовмеж гравированных листьеви грозовых отголосков.И возле старых повозок,в ночи затерянных сиро,поют, вышивая, детипро вечную горечь мира.Но Кордове нет печалидо темных речных дурманов,и как ни возводит сумракархитектуру туманов —не скрыть ее ног точеныхнетленный и чистый мрамор.И хрупким узором жестидрожат лепестки флюгарокна серой завесе бризаповерх триумфальных арок.И мост на десять ладовтолкует морские вести,пока контрабанду вносятпо старой стене в предместья…
II
Одна лишь речная рыбкаиглой золотой сметалаКордову ласковых плавнейс Кордовой строгих порталов.Сбрасывают одеждыдети с бесстрастным видом,тоненькие Мерлины,ученики Товита,они золотую рыбкуковарным вопросом бесят:не краше ли цвет муската,чем пляшущий полумесяц?Но рыбка их заставляет,туманя мрамор холодный,перенимать равновесьеу одинокой колонны,где сарацинский архангел,блеснув чешуей доспеха,когда-то в волнах гортанныхобрел колыбель и эхо…
Одна золотая рыбкав руках у красавиц Кордов:Кордовы, зыблемой в водах,и горней Кордовы гордой.
10
Сан-Габриэль. Севилья
Дону Агустину Виньюалесу
I
Высокий и узкобедрый,стройней тростниковой лагуны,идет он, кутая теньюглаза и грустные губы;поют горячие венысеребряною струною,а кожа в ночи мерцает,как яблоки под луною.И туфли мерно роняютв туманы лунных цветенийдва такта грустных и кратких,как траур облачной тени.И нет ему в мире равных —ни пальмы в песках кочевий,ни короля на троне,ни в небе звезды вечерней.Когда над яшмовой грудьюлицо он клонит в моленье,ночь на равнину выходит,чтобы упасть на колени.И повелителя горлиц,чуждого ивам печальным,Сан-Габриэля встречаютзвоном гитар величальным:– Когда в материнском лонезальется дитя слезами,ты вспомни про тех цыганок,что бисер тебе низали.