Луна, чесночная долька,тускнея от смертной боли,роняла желтые кудрина желтые колокольни.По улицам кралась полночь,стучась у закрытых ставней,а следом за ней собакигнались стоголосой стаей,и винный янтарный запахна темных террасах таял.
Сырая осока ветраи старческий шепот тенипод ветхою аркой ночибудили гул запустенья.Уснули волы и розы.И только в оконной створкечетыре луча взывали,как гневный святой Георгий.Грустили невесты-травы,а кровь застывала коркой,как сорванный мак, сухою,как юные бедра, горькой.Рыдали седые реки,в туманные горы глядя,и в замерший миг вплеталиобрывки имен и прядей.А ночь квадратной и белойбыла от стен и балконов.Цыгане и серафимыкоснулись аккордеонов.– Если умру я, мама,будут ли знать про это?Синие телеграммыты разошли по свету!..
Семь воплей, семь ран багряных,семь диких маков махровыхразбили тусклые луныв залитых мраком альковах.И зыбью рук отсеченных,венков и спутанных прядейбог знает где отозвалосьглухое море проклятий.И в двери ворвалось неболесным рокотаньем дали.А в ночь с галерей высокихчетыре луча взывали.
14
Романс обреченного
Для Эмилио Аладрена
Как сиро все и устало!Два конских ока огромныхи два зрачка моих малыхни в даль земную не смотрят,ни в те края, где на челнахуплывший сон поднимаеттринадцать вымпелов черных.Мои бессонные слуги,они всё смотрят с тоскоюна север скал и металлов,где призрак мой над рекоюколоду карт ледянуютасует мертвой рукою…
Тугие волы речныев осоке и остролистахподхватывали мальчишекна луны рогов волнистых.А молоточки пелисомнамбулическим звоном,что едет бессонный всадникверхом на коне бессонном.
Двадцать шестого июнясудьи прислали бумагу.Двадцать шестого июнясказано было Амарго:– Можешь срубить олеандрыза воротами своими.Крест начерти на порогеи напиши свое имя.Взойдет над тобой цикутаи семя крапивы злое,и в ноги сырая известьвонзит иглу за иглою.И будет то черной ночьюв магнитных горах высоких,где только волы речныепасутся в ночной осоке.Учись же скрещивать руки,готовь лампаду и ладани пей этот горный ветер,холодный от скал и кладов.Через два месяца минетсрок погребальных обрядов.
Мерцающий млечный мечСант-Яго из ножен вынул.Прогнулось ночное небо,глухой тишиною хлынув.
Двадцать шестого июняглаза он открыл – и сновазакрыл их, уже навеки,августа двадцать шестого…Люди сходились на площадь,где у стены на каменьясбросил усталый Амаргогруз одинокого бденья.И как обрывок латыни,прямоугольной и точной,уравновешивал смертькрай простыни непорочной.
15
Романс об испанской жандармерии
Хуану Герреро, генеральному консулу Поэзии
Их кони черным-черны,и черен их шаг печатный.На крыльях плащей чернильныхблестят восковые пятна.Надежен свинцовый череп —заплакать жандарм не может;затянуты в портупеюсердца из лаковой кожи.Полуночны и горбаты,несут они за плечамипесчаные смерчи страха,клейкую тьму молчанья.От них никуда не деться —скачут, тая в глубинахтусклые зодиакипризрачных карабинов.
О, звонкий цыганский город!Ты флагами весь увешан.Желтеют луна и тыква,играет настой черешен.И кто увидал однажды —забудет тебя едва ли,город имбирных башен,мускуса и печали!
Ночи, колдующей ночисиние сумерки пали.В маленьких кузнях цыганесолнца и стрелы ковали.Конь у порога плакали жаловался на раны.В Хересе-де-ла-Фронтерапетух запевал стеклянный.А ветер, горячий и голый,крался, таясь у обочин,в сумрак, серебряный сумракночи, колдующей ночи.
Иосиф с Девой Мариейк цыганам спешат в печали —они свои кастаньетына полпути потеряли.Мария в бусах миндальных,как дочь алькальда, нарядна;плывет воскресное платье,блестя фольгой шоколадной.Иосиф машет рукою,откинув плащ златотканный,а следом – Педро Домеки три восточных султана.На кровле грезящий месяцдремотным аистом замер.Взлетели огни и флагинад сонными флюгерами.В глубинах зеркал старинныхрыдают плясуньи-тени.В Хересе-де-ла-Фронтера —полуночь, роса и пенье.