там, где сладко траве над тугими телами стелиться,где рядится в кораллы чернильная скорбь вековаяи под связками раковин меркнут усопшие лица, —разверзается танец, из мертвого пепла вставая.
Забытая церковь
(Баллада большой войны)
У меня был сын, и звали его Хуаном.У меня был сын.На Страстной он ушел в катакомбы.Я увидел его, непоседу, на лесенках панихиды —и пастырю в сердце он выплеснул свой котелок.Я стучался в могилы. Сынок мой! Сынок! Сыночек!Я разгладил морщинку на зеркальце – и догадался,что любовь моя стала рыбкойдалеко, где глохнут колеса.У меня была милая.У меня была мертвая рыбка под пеплом кадильниц.У меня было целое море… Боже мой! У меня было море!Я хотел зазвонить с колокольни, но черви точили плоды,и горелые спичкиглодали весеннее жито.Видел я, как прозрачный журавль алкоголярасклевывал черные лбы умиравших солдат,и видел палатки,где пускали по кругу стакан со слезами.Первоцветы причастия! В них я тебя отыщу,мое сердце, когда пастырьпоставит осла и вола у морозной чашипугать полуночных жаб.У меня был сын, и мой сын был сильным,но мертвецы сильнее и скоро сглодают небо.Был бы сын мой медведем,не боялся бы я кайманов,не глядел бы, как море прикрутили к деревьям,как насилуют гавань солдаты.Был бы сын мой медведем!От морозного мха я забьюсь под брезент.Я же знаю – мне сунут мешок или галстук,но на гребне молитвы я все-таки выверну руль —и камни охватит безумье пингвинов и чаек,чтоб каждый, кто спит или спьяну поет, закричал:«У него же был сын!Сын его, сын,он только его был и больше ничей!Это сын его был! Его сын!»
Улицы и сны
Панорама толпы, которую рвет
(Сумерки на Кони-Айленд)
Перевод Анатолия Гелескула
Впереди шла жирная женщина,на ходу вырывая корни и топча размокшие бубны,шла – и толстые губывыворачивали наизнанку издохших медуз.Жирная ведьма, врагиня луны,шла по вымершим этажами кидалась в углы,чтобы выплюнуть маленький череп голубки,и клубился угар над банкетами гиблых времен,и звала к себе сдобного беса с небесных задворков,и цедила тоску фонарей в центрифугу метро.Это трупы, я знаю, трупыи останки слезящихся кухонь, в песок зарытых,мертвецы, и фазаны, и яблоки канувших лет —они-то и хлынули горлом.
Уже замаячили гулкие джунгли рвоты,пустотелые женщины с тающим воском детейу закисших деревьев, среди суматошной прислугии соленых тарелок под арфой слюны.Не поможет, малыш. Извергайся. Ничто не поможет,ибо это не рвота гусара на груди проститутки,не отрыжка кота, невзначай проглотившего жабу.Нет. Это трупы скребут земляными рукамикремневую дверь, за которой гниют десерты.
Жирная женщина шла впереди,и шли с нею люди пивных, кораблей и бульваров.Тошнота деликатно тряхнула свой бубеннад девичьей стайкой, молившей луну о защите.О боже, как тошно!Зрачки у меня не мои,взгляд раздет догола алкоголеми дрожит на ветру, провожая невидимый флотс анемоновой пристани.Я защищаюсь зрачками,налитыми черной водою, куда не заглянет заря, —я, безрукий поэт, погребенныйпод толпою, которую рвет,я, молящий о верном коне,чтоб содрать этот липкий лишайник.
Но жирная женщина все еще шла впереди,и люди искали аптекис настоем тропической горечи.Лишь тогда, когда подняли флаг и забегали первые псы,город хлынул к портовой ограде.
Панорама толпы, которая мочится
(Ноктюрн Баттери-плейс)
Перевод Анатолия Гелескула
Они разбрелись,дожидаясь конца велогонки.Разбрелись, дожидаясь,когда же умрет мальчуган на японской шхуне.Разбрелись,раскрывая рты, как больные птицы,раскрывая зонты,словно силясь проткнуть лягушку, —одни среди крохотных реки несметных ушей тишины,разбрелись по ущельям,куда не прорваться луне.Плакал мальчик на шхуне, и сердца тосковали,призывая свидетелей, требуя общего бденья,а в ответ на зашарканной синей земленыли тусклые буквы, плевки и луженые спицы.Не важно, что плач оборвется с последней иглой,не важно, что бриз задохнется в соцветиях ваты, —бескрайни владения смертии тени уплывших пугают за каждым кустом.Бесполезно искать закоулки,где ночь забывает дорогу,уголок тишиныбез лохмотьев, скорлупок и слёз,ибо даже единственный крошечный пир паукарушит все равновесие неба.Безвыходны стоны японского юнги,безвыходны стены внезапно ослепших.Хвост кусает земля, силясь корни свести воедино,и клубок на траве бредит неутоленной долиной.О луна! Полисмены. Гудки океанских судов.Гривой – дым корпусов, анемоном – резина перчаток.Все расквашено тьмой,раскоряченной над мостовыми.Все дышит испаринойдушных бесшумных ручьев.О толпа! О солдатский бордель!Есть единственный остров спасенья – глаза слабоумных,заповедник ручных, зачарованных флейтами змей,где тела одинаково пахнут мышами и медом,где висят над могилами яблоки цвета зари, —надо скрыться туда, чтобы хлынул немыслимый свет,от которого, прячась за линзы, отпрянут банкиры.И да станут золой все, кто мочится рядом со стономв зеркала, где растет одиночество каждой волны.