Никому не уснуть в этом небе. Никому не уснуть.Никому.А если кому-то удастся, —плетьми его, дети мои, плетьми его бейте!Пусть вырастет лес распахнутых глази горьких горящих ран.
Никому не уснуть в этом мире. Никому не уснуть.Я сказал —никому не уснуть.А если на чьих-то висках загустеет мох, —откройте все люки, пускай при луне увидитфальшивый хрусталь, отраву и черепа театров.
Слепая панорама Нью-Йорка
Перевод Анатолия Гелескула
Если это не птицы,покрытые гарью,если это не стоны, громящие окна свадьбы,тогда это, верно, хрупкие дети ветра,которые свежей кровью поят заскорузлый сумрак.Нет, это не птицы,потому что мгновенье – и птицы станут волами;это могут быть камни, белые в полнолунье,и всегда – это дети, истекшие кровьюдо того, как судья приподнимет завесу.
Все знают боль, которая дружит со смертью,но боль настоящая не обитает в душах,и в воздухе нет ее, и нет ее в нашей жизни,и в этих задымленных кубах.Настоящая боль, та, что все заставляет проснуться, —это крохотный, вечно горящий ожогв безвинных глазах неизвестных миров.Забытые платья так давят на плечи,что небо порой их сгоняет в шершавое стадо.А умершие от родов узнают перед смертью,что каждый шум – это камень, и каждый след – это сердце.Мы забываем, что есть у мысли задворки,где заживо съеден философ червями и сбродом.Но слабоумные дети отыскивают по кухняммаленьких ласточек на костылях,знающих слово «любовь».
Нет, это не птицы.Птицы не воплощают мутный озноб болота.И это не жажда зверства, гнетущая ежечасно,не лязг самоубийства, бодрящий нас на рассвете.Это воздушный взрыватель – и весь мир в нас становится болью,это атом живого пространства, созвучного скорости света,это смутная лесенка, где облака отдыхаютот вечного гвалта, бурлящего в бухтах крови.Сколько искал яэтот ожог, никому не дающий заснуть,а находил лишь матросов, распятых на парапете,и хрупких детенышей неба, засыпанных снегом.А настоящая боль оставалась где-то,где каменели рыбы, внутри бревна задыхаясь,на пустошах неба, чуждого древности статуйи пламенной дружбе вулканов.
Нет и в голосе боли. Одни только зубы,но зубы замолкнут, разъединенные крепом.Нет в голосе боли. И только земля остается.Земля, где всегда есть двери,открытые в рай плодов.
Рождество
Перевод Анатолия Гелескула
Ищет вымя пастух, и к ослепшей коптилкельнут седые овчарки кудлатой метели.Восковое дитя с камышовой подстилкипротянуло ладонь стебельком иммортели.
Чу… Шажки обмороженных ног муравьиных.Рассекли небеса две кровавых полоски.Чрево беса разверзлось – и в зимних долинахстуденистой медузой дрожат отголоски.
Запевает по-волчьи зеленое пламя,у костров муравьиное утро теснится.Сновиденья луны шелестят веерами,и живому быку изрешеченный снится.
Три слезы на лице у младенца застыли.В сене видит Иосиф три терния медных.И плывет над пеленками эхо пустыни,гул оборванных арф и молений предсмертных.
А рождественский снег по Манхэттену веетнад готической скорбью, подделанной грубо.И насупленный Лютер ведет по Бродвеюслабоумных святош и хохлатых керубов.
Заря
Перевод Анатолия Гелескула
У зари над Нью-Йоркомчетыре осклизлых опорыи вороньи ветра,бередящие затхлую воду.
У зари над Нью-Йоркомступени безвыходных лестниц,где в пыли она ищетпечальный рисунок фиалки.
Восходит заря, но ничьих она губ не затеплит —немыслимо завтра и некуда деться надежде.Голодные деньги порой прошумят над бульваром,спеша расклевать позабытого в парке ребенка.
И кто пробудился, тот чувствует каждым суставом,что рая не будет и крохи любви не насытят,что снова смыкается тина законов и чисел,трясина бесцветной игры и бесплодного пота.