Только ветер исторгнет улитку,у слона погребенную в легких,только ветер червей заморозитв сердцевине рассветов и яблок.
Проплывают бесстрастные лицапод коротеньким ропотом дерна,и смутней мандолины и сердцанадрывается грудь лягушонка.
Над безжизненной площадью в лавкеголова замычала коровья,и в тоске по змеиным извивамраскололись кристальные грани.
Чтобы знал я, что все пролетело, сохрани мне твой мир пустотелый! Небо слёз и классической грусти. Чтобы знал я, что все пролетело!
Там, любовь моя, в сумерках тела, —сколько там поездов под откосом,сколько мумий с живыми руками,сколько неба, любовь, сколько неба!
Камнем в омут и криком заглохшимпокидает любовь свою рану.Стоит нам этой раны коснуться,на других она брызнет цветами!
Чтобы знал я, что все миновало, чтобы всюду зияли провалы, протяни твои руки из лавра! Чтобы знал я, что все миновало.
Сквозь тебя, сквозь менякатит волны свои пустота,на заре проступая прожилками крови,мертвой гипсовой маской, в которой застыламгновенная мука пронзенной луны.
Посмотри, как хоронится все в пустоту.И покинутый пес, и огрызки от яблок.Посмотри, как тосклив ископаемый мир,не нашедший следа своих первых рыданий.
На кровати я слушал, как шепчутся нити, —и пришла ты, любовь, осенить мою кровлю.Муравьенок исчезнет – и в мире пустеет,но уходишь ты, плача моими глазами.
Не в глазах моих, нет, – ты сейчас на помостеи в четыре реки оплетаешь запястьяв балагане химер, где цепная лунана глазах детворы пожирает матроса.
Чтобы знал я, что нет возврата, недотрога моя и утрата, не дари мне на память пустыни — все и так пустотою разъято! Горе мне, и тебе, и ветрам! Ибо нет и не будет возврата.
II
Я один.Пустота отлилась в изваянье.Это конь. Грива пепельна. Площадь буграми.
Я один.Полый оттиск, каверна, зиянье.Виноградная шкурка в асбестовой рани.
Тонет в капле зрачка все земное сиянье.Запевает петух – и запев долговечней гортани.
Я один.Забываются, город, твои плотоядные трупы.Глохнет гомон зевак —муравьями кишащие рты.
Мертвый цирк обмерзает, растут ледяные уступы,капители безжизненных щек. Я озноб пустоты.
Я один.С этим полым конем, изваянием ветра.Вестовой моей жизни, бессильной поднять якоря.
Я один.Нет ни нового века, ни нового света.Только синий мой конь и заря.
Пространство с двумя могилами и ассирийской собакой
Перевод Анатолия Гелескула
Встань, товарищ,и вслушайся в войассирийского пса.Мальчик мой,отплясали три гнома саркомы.Остались сургучные горыи бурые простыни дремлющей боли.Конский глаз подкатился к горлу,и такими холодными стали звезды,что луна раскромсала Венерину гору,своей пепельной кровью размыв погосты.
Проснись, товарищ,пока не вздохнули горыи пока еще травы над сердцем не слишком высоки.Ты полон морской водой, но забудь про это.Я знал одного ребенка —взамен язычка у него было перышко сойки,мы любили друг друга, а жили внутри стилета.Привстань. И прислушайся.Вой —это длинный и сизый язык. Он, лизнув, оставляетмуравейники страха и приторно-пряную мякоть.Не высовывай корни наружу. Он лижет леса.Приближается. Стонет. Старайся во сне не заплакать.
Встань, товарищ,и вслушайся в войассирийского пса.
Руина
Рехино Саинсу де ла Маса
Перевод Анатолия Гелескула
Зов без ответа.Бродячий узник собственного тела.Таким был облик ветра.
Луна над головоювнезапно превратилась в конский череп,и воздух вызрел черною айвою.
В пустой оконной рамерассыпала свои бичи и звездыборьба воды с песками.
И видел я, как травы шли на приступ,и бросил им ягненка – и ягненокзаплакал на зубах у стрелолиста.