В катафалк постель превратиласьвечером в пять часов.Флейты полых костей зазвучаливечером в пять часов.Рев быка в мозгу отозвалсявечером в пять часов.Расцветила агония стенывечером в пять часов.Отступила гангрена от телавечером в пять часов.Стебли ириса пах оплетаютвечером в пять часов.Обжигают раны, как солнца,вечером в пять часов,и толпа разбивает окнавечером в пять часов.Вечером в пять часов.Как страшны эти пять часов!И на всех часах – пять часов!Тьма настала вечером в пять часов.
2
Пролитая кровь
Не хочу смотреть на нее!
Шар луны застыл вдалеке;не хочу я смотреть на кровь —кровь Игнасио на песке.
Не хочу смотреть на нее.
Раскрывается шар луны,кони-тучи неторопливы,и сереет сырой песоксновиденьем плакучей ивы.
Не хочу смотреть на нее!
Пусть сгорает воспоминанье.Белопенным цветкам жасминовдайте знать о моем не-желанье.
Не хочу смотреть на нее!
А корова старого мира,повздыхав, языком шершавымоблизала песок ареныс непросохшим пятном кровавым;вековые быки Гисандо,полусмерть они, полукамень,замычали о том, что усталипопирать эту землю ногами.Нет.Смотреть не хочу на нее!
По ступеням поднялся Игнасиос ношей смерти своей за спиною.Он искал свет зари в горней высии не смог повстречаться с зарею.Он искал свой профиль привычный, —сновидением был он обманут.Он искал свое прежнее тело,а нашел лишь кровавую рану.Не хочу ее видеть, поймите!Не хочу ощущать я струикрови, бьющей все неприметней,но она окрасить успелавсе трибуны корриды летней,изливаясь на толпы, что жадныдо щекочущий нервы событий.Не кричите: смотри на нее!Не хочу ее видеть, поймите!
Не закрыл он глаза, увидеврог быка над собою, рядом,и вонзились женщины тотчасв тело павшего алчным взглядом.Рев быков с отдаленных пастбищ,вместе с ветром сумерек росных,возносился к быкам небесным,к пастухам туманностей звездных.Славных много людей в Севилье,равных нету ему, без спора;нет добрей, чем он, человека,нет искуснее матадора.Его сила была подобнаоглушающим львиным потокам,мрамор торса – напоминаньеоб античном искусстве высоком.Андалусского Рима солнцеего голову золотило,а мужское его остроумьенардом шуток соленых пьянило.Сколь великим он был тореро!Горец, как он смотрел на горы!Как был ласков с колосом спелым!Как суров был, вонзая шпоры!Как был нежен с травой росистой!Как умел покорять Севилью!И с каким достоинством встретилтьмы последнюю бандерилью!
Но уже сном вечным уснул он.И цветок его черепа черныйпальцы трав, пробиваясь сквозь землю,раскрывают на пустоши горной.Растекается кровь его песнейпо холмам, побережьям, полянам,и скользит по холодному рогу,и дрожит предрассветным туманом,и копытами землю топчет, —всюду ей неуютно и сиро, —и лагуной агонии стынетвозле звездного Гвадалквивира.
О, беленые стены Испании!Черный бык смертельной арены!О, жестокая кровь Игнасио!Соловей распоротой вены!Нет.Смотреть не хочу на нее!Нет ни чаш, чтоб ее вместили,и ни ласточек – выпить до капли,остудить ее лед не в силе,не сокроет ее ни песня,ни поток серебристых лилий.Нет.Смотреть не хочу на нее!
3
Присутствующее тело
Камень – чело, где стенает душа сновидений,в них ни струенья фонтанного, ни ледяных кипарисов.Камень – спина, на которую время взвалилорощи рыданий, и ленты тоски, и планеты.
Вижу, как дождь, посерев, устремляется к рекам,нежные руки в глубоких порезах вздымая,и все быстрее бежит, не желая, чтоб камень —в жажде поймать его – ноги ему окровавил.
Камень себе забирает туманы и зерна,трупы рассветных пичуг и волков черной ночи,он не рождает ни звука, ни искры, ни влаги,только арены, арены, арены – и только.
Вот и Игнасио ныне на камне распластан.Все завершилось уже. На тореро взгляните:смерть покрывает его обесцвеченной серой,а на плечах у него голова Минотавра.
Все завершилось уже. И дожди в его рот затекают.Воздух из легких его вылетает безумцем,только Амур, ледяными слезами омытый,греется в ярком сиянии горного солнца.