Что говорят? Здесь почило безмолвие праха.С нами осталось не боле чем мертвое тело;прежде мы видели в нем соловья очертанье,ныне оно наполняется дырами бездны.
Кто его саван морщинит? Здесь лживы все речи!Здесь не поют, не рыдают тайком в уголке,шпоры коням не дают и змеей не пугают;здесь я увидеть хочу, раскрывая глаза до предела,тело его, – но не то, что лежит неподвижно.
Здесь я увидеть хочу тех мужчин, чьи слова словно камень.Тех, что умеют взять власть над конем и рекою.Тех, у кого позвоночник звучит беспечально,тех, кто поет, озаряя улыбкою песни.
Здесь их увидеть хочу. Перед камнем надгробным.Перед растерзанным телом, свободным от пут.Да, я хочу, чтобы мне показали, где выходдля полководца, который взят смертию в плен.
Да, я хочу, чтобы мне показали, не медля,плач, как река в половодье, бескрайний, —пусть же уносит река его тело и пусть он не слышитбычье двойное дыхание, хрипы и крики.
Пусть затеряется он на арене луны полнолицей —ей полумесяцем острым остаться хотелось,пусть затеряется он среди ночи, без рыбьего плеска,в белом бесстрастном бурьяне морозного дыма.
Я не хочу, чтобы к собственной смерти привык он,не закрывайте лицо матадора платками.В путь же, Игнасио! Смолкло мычание бычье.С миром покойся, лети, засыпай. Так умирает море!
4
Отсутствующая душа
Тебя не знают ни смоковница, ни бык,ни кони, ни в твоем саду термиты.Тебя не знают ни дитя, ни вечер;да, это так, ведь ты навеки мертв.
Тебя не знают ни хребтина камня,ни черный атлас твоего распада.Тебя не знают и твои воспоминанья;да, это так, ведь ты навеки мертв.
Настанет осень – с гроздьями туманов,ракушками, далекими горами, —никто в твои глаза взглянуть не сможет;да, это так, ведь ты навеки мертв.
Да, это так, ведь ты навеки мертв,подобно всем, кто в этом мире умер,подобно всем, кто умер и забытсредь мертвых псов, угасших, словно звезды.
Тебя никто не знает. Да. Но я тебя пою.Пою, спеша запечатлеть твой облик, твою стать.Твою мужскую зрелость, узнанную мной.Твое стремленье к смерти, привкус ее губ.Пою печаль твоей веселости отважной.
Наверное, когда-нибудь еще родитсятакой, как ты, андалусиец – с вечной жаждой риска.Пою, стеная, будущую жизнь егои вспоминаю грустный ветер над листвой оливы.
Диван Тамарита
Перевод Анатолия Гелескула
Газеллы
I
Газелла о нежданной любви
Не разгадал никто еще, как сладкодурманит это миртовое лоно.Не знал никто, что белыми зубамиптенца любви ты мучишь затаенно.
Смотрели сны персидские лошадкина лунном камне век твоих атласных,когда тебя, соперницу метели,четыре ночи обвивал я в ласках.
Как семена прозрачные, взлеталинад гипсовым жасмином эти веки.Искал я в сердце мраморные буквы,чтобы из них сложить тебе – навеки,
навеки: сад тоски моей предсмертной,твой силуэт, навек неразличимый,и кровь твоя, пригубленная мною,и губы твои в час моей кончины.
II
Газелла о пугающей близости
Я хочу, чтоб воды не размыли тины.Я хочу, чтоб ветер не обрел долины.
Чтобы слепли ночи и прозреть не смели,чтоб не знало сердце золотого хмеля,
чтобы вол шептался с лебедой вечерней,чтоб, не видя света, умирали черви,
чтобы зубы череп оголил в оскале,чтоб желтел их отблеск и на белой шали.
Я слежу, как бьется ночь полуживая,раненой гадюкой полдень обвивая.
Зелен яд заката, но я выпью зелье.Я пройду сквозь арки, где года истлели.
Только не слепи ты чистой наготою —как игла агавы в лозах над водою.
Дай тоской забыться на планете дальней —но не помнить кожи холодок миндальный.
III
Газелла об отчаявшейся любви
Не опускается мгла,чтобы не смог я прийтии чтобы ты не смогла.
Все равно я приду —и пускай скорпионом впивается зной.
Все равно ты придешь,хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.
Не подымается мгла,чтобы не смог я прийтии чтобы ты не смогла.