Будь это небо маленьким ребенком,полночи бы жасмином расцветалои бык нашел бы синюю аренус неуязвимым сердцем у портала.
Но это небо – стойбище слоновье,жасмин – вода, не тронутая кровью,а девушка – ночной букет забытый,у подворотни брошенный на плиты.
Жасмин и бык. И люди между нимив пустотах сна подобны сталактитам.Слоны и облака сквозят в жасмине,и девичий скелет – в быке убитом.
VI
Касыда о недосягаемой руке
Я прошу всего только руку,если можно, раненую руку.Я прошу всего только руку,пусть не знать мне ни сна, ни могилы.
Только б алебастровый тот ирис,горлицу, прикованную к сердцу,ту сиделку, что луну слепуюв ночь мою последнюю не впустит.
Я прошу одну эту руку,что меня обмоет и обрядит.Я прошу одну эту руку,белое крыло моей смерти.
Всё иное в мире – проходит.Млечный след и отсвет безымянный.Всё – иное; только ветер плачето последней стае листопада.
VII
Касыда о розе
Роза,уже становясь неземною,искала не утренний проблеск —искала иное.
Не жаждала света,ни тьмы не просила, ни зноя —рубеж полусна-полуяви,искала иное.
Роза,застыв под луною,на небе искала не розу —искала иное.
VIII
Касыда о золотой девушке
В воде она застыла —и тело золотоезатон позолотило.
Лягушками и тинойпугало дно речное.Пел воздух соловьиныйи бредил белизною.
Ночь таяла в тумане,серебряном и светлом,за голыми холмамипод сумеречным ветром.
А девушка вздыхала,над заводью белея,и заводь полыхала.
Заря горела ясно,гоня стада коровьи,и, мертвая, угаслас венками в изголовье.
И соловьи рыдалис горящими крылами,а девушка в печалирасплескивала пламя.
И тело золотоезастыло цаплей белойнад золотой водою.
IX
Касыда о смутных горлицах
Клаудио Гильену
Две горлицы в листьях лаврапечалились надо мною.Одна из них была солнцем,другая была луною.Спросил я луну: «Сестрица,где тело мое зарыли?» —«Над сердцем моим», – сказала,а солнце раскрыло крылья.И я вдалеке увидел,по пояс в земле шагая, —две снежных орлицы взмылии девушка шла нагая.Спросил я у них: «Сестрицы,где тело мое зарыли?» —«Над сердцем», – луна сказала,а солнце сложило крылья.И я двух нагих голубокувидел в тени орлиной —и были одна другою,и не было ни единой.
Сонеты темной любви
Перевод Анатолия Гелескула
«О, шепоток любви глухой и темной…»
О, шепоток любви глухой и темной!Безрунный плач овечий, соль на раны,река без моря, башня без охраны,гонимый голос, вьюгой заметенный!
О, контур ночи четкий и бездонный,тоска, вершиной вросшая в туманы,затихший мир, заглохший мак дурманный,забредший в сердце сирый пес бездомный!
Уйди с дороги, стужи голос жгучий,не заводи на пустошь вековую,где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!
Не кутай снегом голову живую,сними мой траур, сжалься и не мучай!Я только жизнь: люблю – и существую!
«Всё выплакать с единственной мольбою…»
Всё выплакать с единственной мольбою —люби меня и, слёз не отирая,оплачь во тьме, заполненной до краяножами, соловьями и тобою.
И пусть на сад мой, отданный разбою,не глянет ни одна душа чужая.Мне только бы дождаться урожая,взращенного терпением и болью.
Любовь моя, люби! – да не развяжешьвовек ты жгучий узел этой жаждыпод ветхим солнцем в небе опустелом!
А все, в чем ты любви моей откажешь,присвоит смерть, которая однаждысочтется с содрогающимся телом.
«В том городе, что вытесали воды…»
В том городе, что вытесали водыу хвойных гор, тебе не до разлуки?Повсюду сны, ступени, акведукии траур стен в ожогах непогоды?
Всё не смывает лунные разводыхрустальный щебет хукарской излуки?И лишь терновник ловит твои руки,ревниво пряча свергнутые своды?
Не вспоминалась тень моя дорогамв затихший мир, который, как изгоя,томит змею, крадущуюся логом?