И не расцвел ли в воздухе нагорьятебе из сердца посланный залогомбессмертник моей радости и горя?
«Любовь до боли, смерть моя живая…»
Любовь до боли, смерть моя живая,жду весточки – и дни подобны годам.Забыв себя, стою под небосводом,забыть тебя пугаясь и желая.
Ветра и камни вечны. Мостоваябесчувственна к восходам и заходам.И не пьянит луна морозным медомглубин души, где темень гробовая.
Но за тебя шел бой когтей и лилий,звериных смут и неги голубиной,я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.
Так хоть бы письма бред мой утолили,или верни меня в мои глубинык потемкам, беспросветным до могилы!
«Турийский голубь с нежными зрачками…»
Турийский голубь с нежными зрачкамик тебе летит посланцем белоперым,как дым костра, сгорая на которомя заклинаю медленное пламя.
Пуховый снег над жаркими крылами,вскипая, словно пена по озерам,жемчужно стынет инистым узоромв саду, где наши губы отпылали.
Погладь рукою перышко любое —и снежная мелодия крылатовесь мир запорошит перед тобою.
Так сердце от заката до закатабоится, окольцовано любовью,не вымолить тебя, моя утрата.
«Я прянул к телефону, словно к манне…»
Я прянул к телефону, словно к манненебесной среди мертвенного зноя.Пески дышали южною весною,цвел папоротник в северном тумане.
Откуда-то из темной глухоманизапела даль рассветною сосною,и, как венок надежды надо мною,плыл голос твой, вибрируя в мембране.
Далекий голос, нежный и неверный,затерянный, затихший дрожью в теле.Такой далекий, словно из-за гроба.
Затерянный, как раненая серна.Затихший, как рыдание в метели.И каждой жилке внятный до озноба!
«Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю…»
Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю.Сплетай и пой! Сплетай и плачь над нею!Январь мой ночь от ночи холоднее,и нет потемкам ни конца ни краю.
Где звездами цветет земля сыраямежду твоей любовью и моею,там первоцветы плачутся кипреюи круглый год горят, не отгорая.
Топчи мой луг, плыви моей излукойи свежей раны впитывай цветенье.В медовых бедрах кровь мою баюкай.
Но торопись! В неистовом сплетеньеда изойдем надеждою и мукой!И времени достанутся лишь тени.
«Мы вплыли в ночь – и снова ни уступки…»
Мы вплыли в ночь – и снова ни уступки,ответный смех отчаянье встречало.Твое презренье было величаво,моя обида – немощней голубки.
Мы выплыли, вдвоем в одной скорлупке.Прощался с далью плач твой у причала.И боль моя тебя не облегчала,комочек сердца, жалостный и хрупкий.
Рассвет соединил нас, и с разгонунас обдало студеной кровью талой,разлитой по ночному небосклону.
И солнце ослепительное встало,и снова жизнь коралловую кронунад мертвым моим сердцем распластала.
«Вся мощь огня, бесчувственного к стонам…»
Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,весь белый свет, одетый серой тенью,тоска по небу, миру и мгновеньюи новый вал ударом многотонным.
Кровавый плач срывающимся тоном,рука на струнах белого каленья,и одержимость, но без ослепленья,и сердце в дар – на гнезда скорпионам.
Таков венец любви в жилище смуты,где снишься наяву бессонной раньюи сочтены последние минуты,
и, несмотря на все мои старанья,ты вновь меня ведешь в поля цикутыкрутой дорогой горького познанья.
«Мне страшно не вернуться к чудоцветам…»
Мне страшно не вернуться к чудоцветам,твоим глазам живого изваянья.Мне страшно вспоминать перед рассветом,как на щеке цвело твое дыханье.
Мне горько, что безлиственным скелетом,засохший ствол, истлею в ожиданье,неутоленным и неотогретымпохоронив червивое страданье.
И если ты мой клад, заклятый роком,мой тяжкий крест, которого не сдвину,и если я лишь пес, бегущий рядом, —
не отбирай добытого по крохами дай мне замести твою стремнинусвоим самозабвенным листопадом.
«Ты знать не можешь, как тебя люблю я…»
Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —ты спишь во мне, спокойно и устало.Среди змеиных отзвуков металлатебя я прячу, плача и целуя.