— Поехали, — сказал Колл отряду. — Этот человек слишком занят клеймением скота, чтобы помочь нам.
— Вот дурак, я арестовал бы его, если бы поблизости была тюрьма, — заметил Огастес.
— Нет, он не совершал преступлений, поехали, — ответил Колл.
На мгновение он остро почувствовал отсутствие Длинного Билла Коулмэна. Хотя Длинный Билл и не был профессиональным следопытом, таким как Знаменитая Обувь, у него было природное чутье на выбор путей, и именно теперь они нуждались в выборе правильного пути на юг, к Рио-Гранде.
Но у Билла было еще больше достоинств, чем то, которого Коллу сейчас не хватало — этот человек ободрял отряд и был пограничным жителем, к мнению которого всегда было полезно прислушаться. Мысль о том, что его больше никогда не будет с ними, на какое-то время привела Колла в уныние. Если им сильно повезет найти другое ранчо, он хотел попытаться нанять старого вакейро, который мог провести их через заросли.
— У меня есть желание вернуться и жениться на невестке того парня, — сказал Огастес. — Быть ее мужем гораздо лучше, чем выцарапывать свои глаза этим проклятым кустарником.
— Непривычно ехать без Билли Коулмэна, не так ли? — заметил Колл. — Впервые мы отправились в поход, а Билли с нами нет.
Огастес хотел согласиться, но прежде чем он смог сказать хоть слово, воспоминания нахлынули на него так сильно, что он подавился своими словами. Больше с ними не было Длинного Билла. Воспоминания о походах, в которые они ходили вместе, пронеслись в голове ярким парадом. Но затем, к его тревоге, парад был прерван образом Клары. Мгновение он вспоминал высокого, долговязого человека, белого от пыли, во время их перехода, как пленников, через Хорнада-дель-Муэрто. Но затем появилась Клара, улыбающаяся, ожидающая его на заднем крыльце магазина Форсайта в своем красивом полосатом платье. Клара, смеющаяся, дразнящая, целующая. Она немного располнела в груди за эти годы, но все равно она была той же самой девушкой, как в тот момент, когда он впервые поцеловал ее на грязной улице, пригласив ее на свидание в утреннем тумане, позади того же магазина, что и несколько недель назад. Клара не ушла туда, куда ушел Билл. Ему уже приходило в голову, при такой опасной жизни она могла когда-нибудь стать вдовой. Но к тому времени могла прерваться его собственная жизнь, или он мог сидеть в тюрьме, или отправиться воевать куда-нибудь. Возможно, даже если бы Клара еще раз стала свободной, она могла бы отказать ему снова, как она уже это сделала.
— Почему этот человек повесился, Вудро? — спросил Огастес, пытаясь вернуть свои мысли к первоначальной теме.
— Я знаю, что лучше не думать об этом, но я не могу перестать думать об этом, — продолжал он. — Иногда по ночам я готов отдать годовое жалование только за то, чтобы иметь возможность задать Билли один вопрос.
— Ну, он ушел туда, где жалование тебе не поможет, — ответил Колл. — Лучше всего попытаться выполнить работу, которую мы должны выполнить.
— Сомневаюсь, что мы сумеем выполнить эту работу. Куда мы теперь едем? — спросил Гас.
— К Рио-Гранде, — ответил Колл.
— К Рио-Гранде, а что потом? Неужели капитан Кинг рыба? — спросил Гас.
— Нет, но там есть город, где мы могли бы найти его, — ответил Колл. — По крайней мере, я предполагаю, что это город.
— Ну, если это город, то он должен быть на карте. У него есть название? — спросил Гас нетерпеливо. — Он находится на этой стороне реки, или это остров, или еще что-то?
— Вероятно, город, — ответил Колл. — Там есть салун, которым владеет человек по имени Ванз. Я думаю, что он француз.
— О, если там есть салун, тогда поехали, — согласился Огастес. — В самом деле, давайте поторопимся. Мы тщательно осмотрим салун, а после этого побеспокоимся о капитане Кинге. Как называется это место?
— Оно называется Лоунсам-Доув, — ответил Колл.
31
Пленников, трех мужчин и женщину, привезли в повозке, запряженной волами, чуть позже восхода солнца.
Муньос, бандит Аумадо, назначенный вместо Тадуэла, напал из засады на их прекрасный экипаж в трех днях пути на восток. Все их пышные наряды, кольца, часы и другое он сложил в небольшой мешок, чтобы показать Аумадо. Прежде чем обратить внимание на пленников, старик взял мешок у Муньоса и отнес его к своему одеялу. Он вытряхнул мешок и тщательно осмотрел каждую вещь, и только потом обратил внимание на пленников, все из которых были большими и толстыми, как и положено быть идальго и их женщинам, и все из которых, не без основания, дрожали от ужаса.
Скалл наблюдал за происходящим из своей клетки, заслоняя свои глаза руками. В дни, когда его привязывали к столбу, его зрение становилось размытым. Он мог различать движения и силуэты, но не больше. Дожди прекратились, и солнце ослепляло, но Аумадо только время от времени привязывал его к столбу. Часто он оставался три или четыре дня в клетке. Когда тень падала на его глаза, его зрение постепенно восстанавливалось.
Кроме того, к его удивлению, Аумадо приказал женщинам хорошо кормить его. Каждый день ему давали маисовые лепешки, фасоль и козлятину. Сам Аумадо питался не лучше. Скалл подозревал, что старик хотел сохранить его для еще какой-то изощренной пытки, но это было просто предположением и не препятствовало его аппетиту.
Жить, пока живой, Библия и меч, говорил он себе. Он заметил, что время от времени Черный Вакейро мучится от кашля, иногда отхаркивая зеленый гной. Это прекрасно напоминало Скаллу, что старый бандит также смертен. Он мог умереть раньше него.
Такая мысль, вероятно, не принесла бы утешения новым толстым пленникам. Как только Аумадо осмотрел добычу, четырех пленников построили в шеренгу в центре лагеря. Он не говорил с ними и ни о чем не спрашивал их. Он просто заставил их стоять там, в жаркие часы долгого дня. Жители деревни осматривали их, когда шли на свою работу.
Вакейро и бандиты, проезжавшие время от времени, смотрели на них.
По мнению Скалла, пленники были какими-то дворянами, их запыленные предметы одежды когда-то были дорогими. Провинциальные дворяне, возможно, но все же намного выше в общественном положении, чем крестьяне, которые населяли лагерь. Пленники привыкли к изнеженной жизни. Они всю свою жизнь сидели, ели, толстели. Им было непривычно не только быть пленниками, но стоять перед всеми. Они были слишком напуганы, чтобы двигаться, и все же они желали двигаться. Им не предложили ни еды, ни питья. Муньос, худой человек с рябым лицом, явно гордился своей добычей. Он стоял близко к ним, ожидая приказа Аумадо. Стояние само по себе было пыткой, по наблюдению Скалла. Днем женщина, отчаявшись, присела на корточки и помочилась. Она была полностью прикрыта тяжелыми юбками, но все же Муньос рассмеялся и непристойно пошутил.
Позже трое мужчин помочились в штаны на том же месте, где стояли.
Скалл наблюдал за Аумадо. Он хотел знать, что старик сделает со своей ценной добычей.
Старый шкуродер Гойето сидел около него, постукивая своими остро отточенными ножами, один из них был тот, которым были срезаны веки Скалла.
Незадолго перед закатом дрожащая от усталости женщина упала. Она просто упала ничком — в обморок, предположил Скалл.
Аумадо не реагировал. Муньос только что наполнил свою тарелку едой. Он продолжил есть.
Несколько минут спустя троих мужчин стали колоть кончиками ножей, подталкивая их к краю ямы со змеями и скорпионами. Дно ямы к этому времени было в темноте. Пленники понятия не имели, какой глубины была яма. Их просто подвели к краю ямы и столкнули вниз. Все они кричали после падения, и двое из них продолжали кричать всю ночь. Один из мужчин кричал, что сломал ногу. Он продолжал умолять, но его никто не слушал. Крестьяне в лагере жарили маисовые лепешки и пели свои песни. Скалл решил, что третий пленник, должно быть, при падении сломал шею. Было слышно только два голоса, взывающие о помощи.
Утром, когда Аумадо и Гойето подошли, чтобы заглянуть в яму, Скалл услышал жалобу старого шкуродера.
— Я думал, что ты позволишь мне содрать кожу с одного из них, — сказал он.