— Съешь немного этой собаки, очень вкусно, — предложил Голубая Утка. — Ты только добрался сюда. Я думаю, что ты можешь уехать утром, если ты полон решимости уехать.
Айдахи сделал так, как его попросили. Он не передумал — он хотел уехать — но он не хотел быть грубым, а было бы большой грубостью отказаться от еды. Поэтому он сел рядом с Голубой Уткой и взял кусок собачьего мяса. Он не слишком много ел во время своего путешествия и был рад получить хорошую порцию мяса, чтобы утолить голод.
Пока они ели, Голубая Утка, казалось, расслабился немного, но Айдахи не терял бдительность. Решение уйти было опасным решением.
— Как там мой отец? — спросил Голубая Утка. — Он тоже уходит в резервацию со своими людьми?
— Нет, сейчас идет только Паха-юка, — ответил Айдахи. — Тихое Дерево уже забрал своих людей, и Му-рей тоже.
— Я не спрашивал тебя о них, я спросил о Бизоньем Горбе, — заметил Голубая Утка.
— Он стар теперь. Люди не говорят о нем больше, — ответил Айдахи. — Его люди все еще живут в каньоне. Они не пошли в резервацию.
— Я хочу убить Бизоньего Горба, — сказал Голубая Утка. — Пойдешь со мной, чтобы помочь мне?
Айдахи решил сразу сменить тему. Голубая Утка всегда ненавидел Бизоньего Горба, но его убийство не было тем вопросом, который Айдахи хотел обсуждать.
— Я хочу, чтобы ты отпустил медведя, — сказал Айдахи. — Нехорошо привязывать медведя к дереву. Если ты хочешь убить его, убей, но нельзя плохо обращаться с ним.
— Я вытащил этого медведя из берлоги, когда он был еще детенышем, — сообщил ему Голубая Утка. — Это мой медведь. Если тебе не нравится, как я обращаюсь с ним, можешь пойти и убить его сам.
Он сказал это с хитрой легкой усмешкой. Айдахи понимал, что над ним насмехаются, и что он находится в опасности, но, коль это касалось медведя, Айдахи готов был перетерпеть и проигнорировать насмешку.
— Это мой любимый медведь, — добавил Голубая Утка. — Если бы я отпустил его, он не знал бы, как жить. Он не умеет охотиться на кого-либо, кроме собак.
Айдахи считал, что это были ужасные слова. Никакого медведя нельзя лишать свободы настолько, чтобы он стал домашним животным. Он сам когда-то видел, как медведь убил лося, и у него также было два лучших жеребца, которых убили медведи. Было правильно, что медведи должны убивать лося и жеребцов. Оскорбительно было, что медведь должен был снисходить до убийства собак в лагере угрюмых преступников.
Айдахи не понятия не имел, какую жизнь он собирается теперь вести. Он оставил свой народ и не собирался возвращаться. Он мог пойти в одну из других общин свободных команчей и проверить, примут ли они его и позволят ему охотиться и сражаться с ними. Но могло случиться и так, что они отказались бы принять его. Его домом стали бы прерии и луга. Он не мог бы снова жить со своими людьми. Ему казалось, что он должен сделать так, чтобы с великими животными, такими как медведь, обращались достойно, даже если это означало бы его собственную смерть.
— Если ты отпустишь его, мне не надо будет убивать его, — сказал Айдахи.
— Это мой медведь, и я не отпущу его, — заявил Голубая Утка. — Убей его, если хочешь.
Айдахи подумал, что его жизнь, вероятно, подошла к концу. Он встал и начал петь песню о некоторых событиях, которые произошли в его жизни. Он спел песню о медведе, который на его глазах убил лося.
Пока он пел, в лагере воцарилась тишина.
Айдахи думал, что это могла быть его последняя песня, поэтому он не спешил. Он пел о Паха-юка и народе, которые больше не будут свободны.
Затем он подошел к своей лошади, взял ружье и пошел к иве, к которой медведь был прикован цепью. Медведь смотрел, как он приближался. У него все еще была кровь на носу от побоев Голубой Утки. Айдахи продолжал петь. Медведь был таким грустным медведем, что Айдахи не думал, что он будет возражать против смерти. Он подошел совсем близко к медведю, так, чтобы не стрелять в него дважды. Медведь не отстранялся от него. Он просто ждал.
Айдахи убил медведя с первого выстрела, попав ему чуть выше уха. Затем все еще продолжая петь, он снял с него цепь, так, чтобы после смерти медведь не терпел унижения, которые он вынужден был терпеть в своей жизни.
Айдахи после этого ожидал, что Голубая Утка убьет его или прикажет, чтобы Эрмоук или кто-то из изгоев убил его, но вместо этого Голубая Утка просто приказал лагерным женщинам освежевать медведя и нарезать мяса. Айдахи продолжал петь, даже когда он был далеко за лагерем. Он не знал, почему Голубая Утка позволил ему уехать, но продолжал петь так громко, как мог. Он спел песню о некоторых охотах, которые были у него в жизни. Если изгои собирались преследовать его, он хотел, чтобы они знали точно, где он. Он не хотел, чтобы они посчитали его трусом, который крадется подальше от лагеря.
Той ночью ему казалось, что он слышит, как дух медведя далеко в прерии ревет в ответ на его песню.
20
Хотя Эрмоук знал, как опасно было спрашивать Голубую Утку, он был так зол за то, что Айдахи сделал на его глазах, что не выдержал и пошел к нему, чтобы выразить свое недовольство по поводу мягкости к команчу с юга. Одним из правил группы было то, что не допускалось никаких гостей. Тот, кто приходил к ним, или оставался с ними, или находил смерть. Это правило ввел сам Голубая Утка, и теперь сам же нарушил его, и нарушил вопиюще.
На протяжении одного единственного дня человек приехал, осмотрел лагерь и уехал.
То, что Айдахи убил медведя, также волновало Эрмоука. Никому не нравился медведь, трус, дух которого Голубая Утка давно убил. Когда они пытались натравить его на пленников, медведь только хныкал и отворачивался.
Однажды они даже убедили испуганную белую женщину, что собираются заставить медведя спариваться с нею, но конечно медведь не спарился с нею и даже не поцарапал ее. Кроме того, хотя этот медведь был и тощий, ему надо было время от времени питаться. Медведь был только источником недовольства. Иногда, только чтобы показать свою власть, Голубая Утка кормил медведя нарезанными кусками мяса оленя или бизона, которое людям в лагере и самим нравилось есть. Это раздражало их, когда они видели, что медведь ест мясо, а они в это время должны довольствоваться маисовой кашей или рыбой.
Но больше всего приводило Эрмоука в бешенство то, что команч, Айдахи, находился в лагере достаточно долго, чтобы сосчитать и опознать каждого человека. Кроме того, он теперь точно знал, где лагерь находится. Если бы он решил продать свое знание белому законнику, то белый законник сделал бы его богатым. Чтобы не произошло подобное, Голубая Утка и придумал правило по поводу гостей.
Эрмоук приблизился к Голубой Утке в ярости, что было самым безопасным способом приблизиться к нему в случае спора. Голубая Утка не щадил робких, но он иногда бывал снисходителен к рассерженным людям.
— Почему ты позволил команчу уйти? — спросил Эрмоук. — Теперь он может рассказать белым, где мы, и сколько нас.
— Айдахи не любит белых людей, — ответил Голубая Утка.
— Никому нельзя приходить и уходить из нашего лагеря, — настаивал Эрмоук. — Ты сам говорил об этом. Если люди могут прийти и уйти, то кто-то нас предаст, и мы все умрем.
— Ты должен пойти и помочь тем женщинам освежевать медведя. Я не думаю, что они умеют свежевать медведей, — сказал Голубая Утка.
Это было оскорблением, и он понимал это. Если бы Эрмоук помог женщинам выполнить их работу, то над ним скоро смеялся бы весь лагерь. Он думал, что от оскорбления Эрмоук обезумеет настолько, что убьет пару грязных, трусливых белых людей. Это были люди, которые предадут любого, если это принесет им выгоду. В лагере всегда было слишком много людей. Люди прибивались, надеясь на быстрое обогащение, и были слишком ленивы, чтобы уехать. В лагере никогда не бывало достаточно еды или женщин. Несколько раз Голубая Утка сам убивал некоторых белых людей. Он просто держал ружье на коленях и начинал стрелять. Иногда люди сидели, изумленные и оглушенные, как бизоны в стаде, пока он стрелял в те жертвы, которые попадались ему на глаза.
— Жаль, что я не могу поехать за тем человеком и убить его, — сказал Эрмоук. — Мне не нравится то, что он знает, где наш лагерь.