В темноте что-то громыхнуло, заскрипело, зашевелилось, и Настя даже засомневалась, стоило ли хрипами и криками будить неведомое лихо, но темнота знакомым голосом Армандо сказала:
– Принцесса?
– Ага, – ответила Настя. – То есть да, это я.
– Слава богу. Как вы себя чувствуете, Анастасия? – Армандо чиркнул спичкой и зажег еще одну свечу. Оказалось, что Настин телохранитель стоит рядом с постелью и что вопрос о самочувствии скорее стоит задать ему самому. Что Настя и не преминула сделать.
– Я в порядке, Армандо, – сказала она. – А ты? Что с тобой стряслось?
Армандо тронул повязку вокруг черепа и вздохнул:
– Неудачно упал.
– Надо осторожнее… падать, – посочувствовала Настя. – А почему я в постели? Я что, уснула на ходу? Или тоже неудачно упала? И где это мы вообще? Мы уже в Лионее?
– Вообще-то, нет, – сказал Армандо. – Это просто дом. Чтобы отдохнуть.
– Отдохнуть – это хорошо. Наверное, я и в самом деле устала, потому что…
– Что?
– Знал бы ты, Армандо, какой мне сейчас приснился кошмар, – Настя поежилась. – Жуть.
– Про Елизавету?
– Да, и еще про Люциуса, и про… Откуда ты знаешь? Армандо не ответил, да ответа и не требовалось. Он знал содержание ее сна, потому что это не было сном. Это случилось на самом деле.
…и поверх этой неестественной тишины, скользя над растоптанными телами, прошелестел голос Люциуса:
– Я же просил вас…
Может быть, он говорил и что-то еще, только в ушах у меня стоял и никак не хотел уходить вязкий звон, и вообще я чувствовала себя не очень хорошо. Я не просто валялась на земле, а меня как будто в нее втоптали. Я посмотрела вверх, увидела небо и увидела Бернара. Его лицо было испачкано кровью, но поразило меня не это, а глаза Бернара – невероятно изумленные, словно офицер внезапно оказался на чужой планете, не имеющей ничего общего с Землей.
Несмотря на падение и прочие неприятности я прекрасно отдавала себе отчет, что мы – и Бернар в том числе – находимся все в том же самом месте – горы, лес, Румыния. И где-то неподалеку должна была находиться Елизавета Прекрасная.
Когда пару минут спустя я все же сумела встать на ноги, то поняла Бернара. Это не было то же самое место. Это было нечто совершенно иное.
– Что случилось? – спросила я, но Бернар не ответил, а лишь махнул рукой. Я машинально повернулась в ту сторону, куда указал Бернар, и увидела Давида Гарджели.
– Давид?
Гарджели-младший молча смотрел в землю. Я встала рядом и тоже уставилась вниз. Там было на что посмотреть. Примерно в метре от ног Давида почва была выворочена, словно взорвана, и эта полоса взорванной земли тянулась и влево, и вправо, образуя дугообразную границу. Там, где полоса уходила в лес, торчали обломки сосен; там, где полоса коснулась гор, порода стала черной, будто выкрашенной соответствующей краской. Оплавившийся кусок железа, торчащий из земли, когда-то был автоматом; горстка пепла – владельцем этого автомата.
Давид поднял голову и посмотрел вперед, через выжженную на теле земли разделительную линию. Там была Елизавета.
– Я же просил вас… – Голос Люциуса наконец прорвался через тревожный гул, я поморщилась, на лице Давида тоже возникла недовольная гримаса – он еще не полностью пришел в себя, а потому не блокировал голос Люциуса:
– Я же просил вас не делать этого, просил оставить ее в покое…
– Да хватит уже, – раздраженно бросил Давид. – Заладил одно и то же…
Я еще раз посмотрела на сломанные деревья и наконец озвучила невероятный вывод, вертевшийся у меня на языке несколько последних минут:
– Такэто Люциус по нам врезал?
– Врезал, – кивнул Давид. – Только он еще об этом пожалеет…
Гарджели нагнулся, поднял с земли небольшой камень и швырнул его за выжженную полосу.
– Так я и знал, – удовлетворенно произнес он и шагнул вперед, через полосу. – Ни на что серьезное тебя уже не хватает, да, Люциус? Пошли! – бросил он через плечо, и я было восприняла это на свой счет, но потом сообразила, что Гарджели обращался к своим людям. На призыв откликнулись всего трое или четверо, в том числе Бернар. Остальные либо еще не пришли в себя, либо, обращенным в пепел, им уже некуда было приходить. Бойцы передвигались медленно, пошатываясь, и потому отстали от уверенно вышагивавшего Давида. Меня тоже мотало из стороны в сторону, но я смогла удержаться в паре шагов за Бернаром.
– Я так виноват перед тобой… – вдруг ударило в мои многострадальные уши. – Я не прошу простить меня, потому что меня нельзя простить, я сам это знаю…
– Хватит ныть! – яростно выкрикнул Давид, а я насторожилась, потому что Люциус извиняющийся – это было что-то новенькое и очень подозрительное…
Елизавета, между тем, равнодушно наблюдала за приближающимися к ней людьми. Она сидела на поваленном стволе сосны и не шевелилась, так что можно было подумать, что она замерзла насмерть. Волосы Елизаветы стали уже не рыжими и не серыми, а белыми; кожа приобрела бледно-голубой оттенок, и даже глаза, прежде столь непосредственно отражавшие ее яростную натуру, уже не были живыми, а казались кусочками льда, вставленными в глазницы. Рана на виске не успела исчезнуть, и входное отверстие от пули походило на кровоподтек. Такой же темнел ниже, на щеке.
Давид оглядел Елизавету с явным удовольствием и закончил начатую до вмешательства Люциуса фразу:
– Ну вот и все, Елизавета Прекрасная. И вроде бы даже бессмертная. Сколько веревочке ни виться…
– Я тебя не вижу, – вдруг перебила его Елизавета.
– Не видишь? Бедняга. Я прямо перед тобой, – сказал Давид. – Меня зовут Гарджели, Давид Гарджели.
– Она не про тебя, идиот, – голос Люциуса вворачивался в ухо, как шуруп.
– Что?
Я стояла чуть позади Давида и не видела выражения его лица, но даже по его спине стало понятно – происходит что-то неожиданное для Давида и уже потому неприятное.
– Я рядом с тобой, – сказал Люциус, я вздрогнула и завертела головой. Давид тоже задергался, Бернар резко обернулся и ткнул в пустое пространство автоматным стволом. И тут я поняла, что Люциус разговаривает не с нами, при этом почему-то все мы его слышим.
А разговаривал он с Елизаветой. Именно рядом с ней он и оказался.
– Теперь видишь?
Лично я видела. И увиденное было еще одним доказательством неординарности происходящего. Обычно, становясь видимым, Люциус принимал специфический облик, чтобы его не только увидели, но были при этом потрясены, напуганы и так далее. Он любил взять за исходник какого-нибудь известного актера или политика, а потом раздуть его до трехметровой высоты. На людей это производило впечатление. Знаю по себе. К сожалению, Люциус так и не сподобился явить мне Брэда Питта размером с двухэтажный дом, чего я ему никогда не прощу, но дело не в этом.
Явившись рядом с Елизаветой, Люциус был сам на себя не похож. То есть он был вообще ни на кого не похож. Эта была какая-то абстрактная человеческая фигура, ростом в полтора метра, серая, с вибрирующим и постоянно меняющимся контуром. То ли ему сейчас было плевать, как он выглядит, то ли выжигание границы вокруг Елизаветы отняло у него слишком много сил.
– Теперь вижу, – прошептала Елизавета. – Кто ты?
Я бы никогда не поверила в это, если бы не услышала собственными ушами.
Сначала в голосе Люциуса что-то дрогнуло. Я не уверена, могут ли ангелы плакать, но следующую фразу Люциус произнес как будто сквозь слезы.