— Дурень, — согласился я, — Так что там тебе у Твердяты сказали?
— Ответили, что не моего ума дело, работай мол, тебе за это деньги плачены. Оно ведь и правда, платит он хорошо, если работу ладно сделать.
— Ну да, — опять согласился я, — Тебе-то чего за его ворота переживать? Особенно если платят хорошо.
— Так-то оно так, — кивнул Маркел, — Но ведь хочется, что бы по уму всё было, а оно вот как получается!
— Угу, это ты верно подметил, — одобрил я его стремление к гармонии, — Кстати, а что там у Твердяты про роменов говорили?
— Да, — махнул рукой сосед, — Ругались они там, мол князь роменский Марк, цезарь растудыть его, больших лодок понастроил и теперь всех, кто по Славутичу торговать мимо ходит, останавливает и десятину с каждого себе берёт. А кто сопротивляется, вообще всё забирает.
Хм, нормально этот Марк придумал — обороты торговли по Днепру весьма и весьма велики, так можно довольно быстро озолотиться, если только получится голову на плечах удержать — другим-то князьям это однозначно не по нраву будет. Вполне себе хрестоматийный casus belli получается. И время для начала войны вполне подходящее — первое июня по ромейскому календарю.
Другие мужики, тем временем, тоже пришли к выводу, что на вече будет обсуждаться вопрос о роменах и дружно их ругали, вспоминая всевозможные прегрешения представителей этого племени — начиная от того, что те другим богам поклоняются, да в других славянах родичей не признают и кончая тем, что они травяные отвары готовят неправильно.
Когда мы подошли к частоколу княжьей крепости, там уже кучковались мужики из других частей поселения, которые стали недобро поглядывать в мою сторону — мол, слишком молод юноша, чтобы участвовать в разговорах серьёзных людей. Поэтому, чтобы не создавать конфликтов, я отошел в сторону, где собрались любопытные подростки, желающие поглазеть на важное событие.
— Ты чьих будешь? — практически сразу подошел ко мне паренек практически моего возраста, но ростом пониже и в плечах пожиже.
Как-то так получилось, что за то время, что я здесь жил, мне довольно мало приходилось пересекаться со своими сверстниками за пределами христианской общины, так как по своим делам я, как правило, общался со взрослыми.
— Я ничей, сам по себе.
— Что, родители померли? — с сочувствием поинтересовался он.
— Нет, это я умер!
— Как так?! — тот ошарашено вытаращил глаза.
— Да так, — хмыкнул я, — Изгой!
Он, ещё раз недоверчиво осмотрел меня — действительно, мой внешний вид говорил о достатке, который не может иметь подросток-сирота: я был одет в традиционный местный костюм из хорошей льняной ткани, а ноги были обуты в добротные кожаные сапоги. Моё одеяние заметно контрастировало с его босыми ногами и латанными-перелатанными рубахой и штанами. Паренек ещё что-то хотел спросить, однако в это время со стороны мужиков донесся ропот. Мы повернулись к толпе, но за спинами людей ничего видно не было. Да и услышать что-либо тоже было невозможно — легкий гул толпы заглушал голоса говоривших. Подростки, да и я вместе с ними, подошли ближе, но и тут было ничего непонятно, кроме того, что несколько раз толпа хором крикнула «Так!». А уже минут через пять все стали расходиться и я, оставив в стороне паренька, с которым так и не успел познакомиться, вновь пристроился к Маркелу:
— Ну что там?
— А! — махнул он рукой, — Как и думали, с роменами воевать будем. Князь сказал, что от каждых пяти дворов надо по одному мужику в его полк выделить, ну или деньгами заплатить.
— А мы что делать будем? — спросил я, имея ввиду христианскую общину.
— Да сейчас дойдем до нашего конца и там поговорим, — ответил сосед, махнув рукой вперед.
Вскоре, дойдя до улицы, где жили христиане, мы остановились и слово взял Ферапонт:
— Вот что я думаю, братья, — высокопарно начал староста, сделал короткую паузу, хмуро осмотрел мужиков и продолжил, — Надо идти воевать, а то иначе, даже если мы заплатим, уважения к нам не будет, а это, сами понимаете, на делах, на работе и торговле сильно может отразиться. От моей семьи Прокл пойдет, он главным в нашем отряде будет, — Ферапонт кивнул в сторону своего старшего сына, — А вы сами смотрите, но я думаю, что идти должны те, у кого братья есть или отец ещё в силе, чтобы было кому за женой, да детьми присмотреть, ежели воин в сгинет в битве. А те кто не пойдут, должны будут деньгами скинуться на оружие и продуктовый запас. Или кто-то по другому думает? — спросил он в завершение речи и окинул мужиков строгим взглядом, но никто возражений не высказал, поэтому староста завершил, — Сегодня пока думайте, а завтра подходите ко мне, кто пойдет.