— Делайте, что хотите… — Стефа поняла, что спорить с ним не имеет никакого смысла, с этими людьми невозможно ни о чем договориться.
Ей и впрямь было уже неважно, что с ней станет. После перенесенного кошмара хотелось просто навсегда закрыть глаза, свинцовым грузом навалилась дикая усталость.
«Да неужто казак за золото дивчину отдаст, которая его причаровала?» — как ни стыдно было Стефе самой себе в этом признаться, но слова казака невольно нашли отклик в ее душе. А этот Стефан взял бы ее без приданого? Отец ведь давал за ней немалое приданое. Отныне ей, кажется, не суждено увидеть его уже никогда. Как это ни странно, но ей казалось, что именно он даже более виновен в гибели родителей, нежели обезумевшие казаки. Если бы только не нужно было к нему ехать, очаровывать его, производить впечатление! Матушка оказалась права: впечатление ей произвести удалось, да вот только не на сына князя.
***
— Как эта твоя дрянь называется? От которой чуть не померла?
— Эта дрянь называется корсет. И чуть не умерла я не из-за него, а из-за вашей дикости. — Стефа задумчиво разглядывала причудливые цветные узоры на занавесках хаты Матвея Гвинтовки — того самого черноглазого казака, который вытащил ее из кареты и привез к себе на хутор.
— А вы-то ляхи небось не дикие, благородные все? — сузил черные глаза Матвей.
— Наверное мы… — замялась Стефа, не зная, что на это ответить и не находя ответа в своей душе. — Я не знаю. Пожалуйста, уходи. Оставь меня, Матвей. Я хочу помолиться за упокой души матушки и отца.
— Скоро молиться будешь по нашему, по православному, — усмехнулся он. — Перед свадьбой крещу тебя в нашу веру.
— А ты спросил меня, согласна ли я? — возмущенно ответила Стефа. — Не приму православие и замуж за тебя не пойду.
— Пойдешь, куда ж ты денешься, золото мое? — подойдя к ней, Матвей приник губами к ее руке, целовал длинные пальцы. — Руки княгини. Эти руки еще накроют стол для казака.
— Не надо… — Стефа нехотя отняла руку и прижала ее к груди.
Она не могла не признаться себе в том, что его поцелуи были ей приятны, что она желала их. Поцелуи врага. Матвей был высоким и статным, его темные глаза затягивали, словно омуты, в них хотелось утонуть, к его обветренным губам хотелось прижаться своими. Ощутить их вкус, выпить их сладость до дна.
Матвей не был груб, он не настаивал на близости до свадьбы. Но очень скоро Стефа поняла, что ежели он пожелает, то у нее не достанет сил противиться его воле, просто потому что она этого так же желала. И замуж она пойдет, и позволит перекрестить себя в православие. В душе она никогда не откажется от своей веры, но противиться действиям Матвея просто не сможет. У нее не будет иного выхода.
— Дывись, какая полная луна, — приобняв ее за плечи, Матвей указал пальцем на полную, яркую луну, упрямо светящую в окно хаты.
Но на сей раз свет луны не казался холодным. Так уже было когда-то. Такая же луна. Такой же теплый летний вечер. Так было несколько лет назад, когда они гадали с няней на свечном воске. Няня нагадала Стефе черноглазого жениха, не шляхтича и не француза, и оказалась права.
Выходит, ее зря учили французскому. Ничего, она научит ему своих детей, быть может, им он в жизни когда-нибудь пригодится. При мысли о детях Стефа слабо улыбнулась, казаками они будут или поляками? Скорее казаками, по отцу. У казаков всегда и во всем главным был именно мужчина. Они не давали женщинам даже иллюзии небольшой власти над мужчинами, как это бывало среди высокородных шляхтичей.
— Луна соединила нас. Наверное, так было суждено… — тихо сказала Стефа.
Она вспомнила дом, няню, матушку с отцом, из глаз невольно полились соленые слезы. Подойдя к кровати, Стефа опустилась на мягкую перину и зарыдала.
— Стефа? — Матвей обеспокоенно взглянул на нее. — Стефа, золото мое.
Подойдя к постели, он опустился рядом, и подняв ее с покрытой вышитой цветами наволочкой подушки обнял, крепко прижав к себе.
— Не плачь, сердце мое. Я так тебя кохаю.
— Нет, не правда, — всхлипнула Стефа. — Я просто нужна тебе, как трофей. Я не верю, что ты любишь.
— Веришь, не веришь, а люблю, серденько мое. Дюже люблю. Как в карете увидал, так и люблю. — Пристально посмотрев в ее заплаканные глаза, Матвей резко встал и снял с себя шаровары с рубахой.
— Ну вот… — пробормотала Стефа, смущенно отведя глаза, не смея смотреть на его мускулистое загорелое тело, стыдясь признаться себе в том, что больше всего на свете желает сейчас забыться в объятиях его сильных рук.