Дверь была приоткрыта, щель — чёрная, плотная, без единой пылинки, будто внутри кто-то вылизывал пустоту. Семён тронул доску пальцами: дерево было тёплым, как кожа. Он вошёл, и внутри пахло старой травой, пылью — и чем-то ещё, металлическим, тонким, как запах монет на ладони… но теплее: сладковатая железная нота — как кровь, если её долго держать во рту.
Свет прорывался через щели узкими полосами и ложился на пол и сено серебристыми царапинами; пыль здесь не летала — пыль лежала, как будто боялась пошевелиться. Семён прикрыл дверь, и мир сжался до шорохов: под ботинком хрустнула сухая соломинка, где-то в углу тихо капнуло — хотя воды здесь быть не могло.
Он опустился на одно колено, задрал левую штанину и нащупал ножны; серебряный клинок вышел из кожаных челюстей почти бесшумно, только коротко звякнул, и на миг показалось, что металл отразил не полоску света, а что-то живое. Серебро он не любил — но они его боялись.
Семён встал, опустил голову и снова закрыл глаза, — слушая и впитывая темноту. В сене что-то шевельнулось не сразу: сначала едва заметно, как дрожь по поверхности воды, потом сильнее, будто под сухой травой потянулись чужие пальцы; Семён сделал шаг, и из сена поднялась девушка — светлая, с длинными спутанными волосами, лицом спокойным, слишком спокойным.
Её глаза были закрыты, но Семён знал: это не сон, это пауза перед тем, как щёлкнет. Он ударил первым.
Нож вошёл неохотно: сначала кожа, потом плотное — и короткий скрежет по кости. Девушка резко вдохнула, воздух пошёл в неё рывком, как вода в пробитую бутылку, и глаза открылись.
Она не закричала сразу: сначала дрогнули губы, будто она хотела сказать слово, потом горло выдало звук — короткий, влажный, не человеческий. Семён сжал рукоять сильнее, кровь — тёплая, густая — пошла по пальцам, запах ударил в нос железом и сладостью, неправильной сладостью; девушка попыталась дотянуться до него, ногти скользнули по его запястью, и Семён рванул нож на себя, разрывая внутри то, что должно было быть сердцем.
Она дёрнулась всем телом, как рыба на крючке, лопатки ударили о доски, сено взвилось и тут же осело. Огонь пришёл не сверху: сначала по коже прошла волна жара — ровная, тихая, потом плоть начала светлеть, как бумага у свечи; запаха костра не было — был запах старой душной комнаты, которую резко открыли, резкий горький запах палёных волос и сладковатый жир.
Девушка осыпалась пеплом — не красиво, с комками, как будто внутри у неё было что-то влажное, что сначала подсохло, а потом рассыпалось; там, где она лежала, осталась хрупкая тёмная кучка, и пепел лёг на сено серым “снегом”. Семён отступил на шаг, вдохнул — и вместе с воздухом втянул пепельную горечь: горло царапнуло, словно он глотнул мелкого стекла.
Шорох позади был почти неслышен, но тело сработало раньше мысли. Разворачиваясь, Семён поднял руки и поймал в воздухе удар: тусклый светловолосый силуэт летел на него из темноты, в лицо ударил запах — не пота и не земли, а что-то разложившееся и при этом притягательное, как сон, который не хочешь вспоминать, но он сам лезет в голову.
Семён использовал чужой разгон — перехват, бросок, и тело ударилось о стену так, что старая доска протянула тонкий, рвущий звук; вместо стона — шипение, и фигура тут же поднялась, словно на пружине. Парень. Светлый. Коротко стриженный. В чертах лица — слишком много от сестры.
— Сестра… — выдохнул он, и слово вышло рычанием.
Он прыгнул снова, широко раскинув руки; за клыками мелькнул влажный блеск. На этот раз Семён не стал уходить — рванулся навстречу, и они столкнулись, покатились по полу, ломая сухое сено и заставляя доски трещать; дыхание рвалось короткими толчками, ладони скользили по пыли, по чужой одежде, по горячей коже.
Семён сумел развернуть его, вдавить плечом в пол, прижать всем весом так, чтобы вампир на миг потерял рычаг, и тогда ударил — не “в грудь вообще”, а в точку, куда бьёт тот, кто не сомневается, туда, где под костью спрятана причина. Внутри что-то хрустнуло, тепло облизало пальцы, и Семён не стал смотреть, что держит: просто сжал и довёл до конца.
Парень выгнулся дугой, грудь судорожно дёрнулась — первый и последний настоящий вдох; изо рта вырвался хрип, влажный, пузырящийся, в глазах мелькнуло бешенство, а затем — странное облегчение, как у человека, которому наконец разрешили перестать бороться. Потом всё обмякло.
Огонь пришёл так же, как к сестре: будто кто-то поджёг тело изнутри; глухой хлопок — и по коже прошла огненная волна, не давая языкам пламени подняться высоко, фигура сжималась, оседала, превращаясь в пыль, и пыль липла к коже серым мёртвым снегом. Семён поднялся, и на руке осталось ощущение пустоты, будто пальцы держали совсем другое; под ногтями была тёплая грязь, и он вдруг понял, что это не грязь.